Когда Лиля его прямо на съемочной площадке огорошила своей новостью, Эрик не особо и удивился. Он еще вчера заподозрил, что у сыночка художницы по гриму с психиатрами может возникнуть проблема. Не будет нормальный парень даже в шутку грозить, что в школу с оружием придет. Тем более в нынешние неспокойные времена.

Хотя молодежь, особенно творческая, всегда чудит. Чем лучше его собственный подвиг – примерно в возрасте Филиппа, – когда спьяну из окна свалился, с седьмого этажа? Просто чудо, что не до земли полетел, а упал на кондиционер квартиры соседей снизу.

Тогда, впрочем, он к врачу не пошел, хотя родители уговаривали. Но с психиатром все-таки начал общаться. Только гораздо позже. И Лильке, понятное дело, о том не рассказывал.

В «Щуке» с первых курсов уверяли: чем талантливей актер, чем больше у него загрузка – тем дальше тот от психической нормы. Сам Эрик до поры проблем не имел: когда массовки да эпизоды, с ума сходить и выгорать вроде не с чего. Но когда впервые получил не проходную рольку, а характер, стал понимать. Выматывался на съемочной площадке до такой степени, что дома сразу из коридора шел к холодильнику. За рюмкой водки. Им еще мастер в театральном говорил: лучший способ снять стресс. Но лишь для тех, кто себя в руках держать умеет.

Эрик быстро понял: он к разумным не относится. Когда рюмка начала перетекать сначала во вторую, потом в полбутылки, испугался. Стал искать альтернативу. Спортзал. Медитации. Секс. Во время съемок получалось кое-как держаться, но едва звучало последнее «Стоп, снято», уходил в запой на два-три дня.

До поры до времени помогало. Но после первой роли, что шла в начальных титрах, стало совсем плохо. Играй он традиционно – хорошего мента с недостатками или бандита с элементами благородства, – может, все бы и обошлось. Но фильм снимали по книге известной авторессы, и Эрик должен был изображать эдакого современного принца. Расстегивать своей даме туфельки, выслушивать ее горести, подавать кофе в постель и сопровождать на концерты в консерваторию. Чтобы зритель в подобную муть поверил, требовалось максимальное напряжение всех душевных сил. И он сумел создать убедительный (но столь далекий от реальности) образ. Почти уверен был: когда фильм выйдет на экраны, на него дождем посыплются объяснения в любви от дочек тех, кто когда-то слал восторженные письма Гоше – Алексею Баталову из фильма «Москва слезам не верит».

Уже на «шапке» – вечеринке в честь окончания съемок – Эрик почувствовал себя плохо. Планировал – как все – выпивать и веселиться, но не хотелось вообще ничего. Такие тоска и отчаяние навалились. Беспросветно все. И алкоголь совсем невкусным казался, не радовал нисколько. А спустя пару часов еще хуже: сердце прихватило. Портить праздник коллегам не стал – тихонько сбежал, вызвал скорую уже домой. Но кардиограмма и давление оказались идеальными.

Кое-как смог уснуть, всю ночь видел кошмары. Подскочил очень рано, но заставить себя задремать не смог. Сердце продолжало болеть, новая напасть появилась: в горле будто комок. Ну а главное – вчерашняя тоска стала куда более беспросветной. Эрик понял: он не может встать с постели. И не хочет начинать новый день. Вся его жизнь вдруг представилась бессмысленным круговоротом. Беспросветным. Никчемным.

Он открыл органайзер и застонал. Лет пять назад любой из пунктов показался бы ему блистательной, недостижимой мечтой. Но сейчас даже страшно было представить, что надо будет подниматься, делать зарядку. Потом ехать на примерку костюмов. А завтра – на новые кинопробы. Вечером – встречаться с продюсером в ресторане, что значило: тоже придется играть.

Да лучше сдохнуть. Он сам поразился, насколько яркая, четкая, привлекательная мысль. И про методы сразу подумалось – чтобы относительно безболезненно.

Эрик реально испугался: бывало и прежде, что хандрил, но подобное отчаяние нахлынуло впервые.

Он попробовал взять себя в руки. Схватил гантели, начал приседать, отжиматься. Прежде физическая нагрузка взбадривала, сейчас – с каждым подходом настроение становилось только хуже.

Бросил спортивные снаряды, отправился на кухню варить кофе. Но от прежде горячо любимого запаха бразильской арабики его затошнило.

Зазвонил телефон – тогдашняя подруга, тоже актриска. Сбросил звонок раз, другой, но та оказалась неутомимой. Пришлось снять трубку и рявкнуть:

– Ну что ты пристала? Не беру – не могу, значит! Хреново мне!

– Вчера на «шапке» перебрал? – спросила она участливо.

Заорал:

– Не надо меня алкашом считать! Я вообще не пил!

– А что тогда?

– С сердцем было плохо.

– Врачей вызывал?

– А толку от них! Невралгия, сказали.

Актриски в силу профессии всегда насмешливые и самовлюбленные. Но эта – наоборот, встревожилась. Спросила неожиданно:

– И настроение, наверно, ужасное?

– Да хуже некуда.

– Приеду сейчас.

– Не надо! – взмолился. – Не хочу никого видеть!

Она не обиделась. И очень быстро примчалась.

А когда Шелепихин со страдальческим лицом отпер дверь, деловито сказала:

– Надо поговорить.

Ожидал: как все служительницы Мельпомены, сейчас заведет про себя или про их отношения, – но подруга неожиданно начала его самого выспрашивать. Как именно болит сердце, когда в горле появился комок. И про настроение тоже. Понятно, что ничем не поможет, но хоть выговориться. Рассказал все. Вплоть до того, что хоть в петлю.

Сейчас точно велит, чтобы «был мужчиной и перестал дурью маяться».

Но актриска серьезно сказала:

– Не могу, конечно, стопудово утверждать. Но, похоже, тебя, Эричка, депрессуха накрыла. Настоящая. Клиническая. Которая диагноз.

Отмахнулся:

– Ерунды не говорили. Лучше чаю завари, раз пришла. Сейчас оклемаюсь.

– Дурак ты, – изрекла она с важным видом. – Я не просто про плохое настроение говорю. Про настоящую депрессию. Так что ни черта ты не оклемаешься. Даже если заставишь себя что-то делать, толку мало будет. И пробы точно завалишь. Потому что глаза у тебя пустые. А камера все видит… Глицин, спорт или алкоголь тебе не помогут. – И авторитетно добавила: – Тут надо к специалисту. У меня, кстати, есть. Очень хороший.

– Коуч какой-нибудь? – спросил он с презрением.

– Коуч со мной не справится. Как и психолог. Я, вообще-то, сама с диагнозом. С психиатрическим.

– Да ладно! – Эрик удивленно уставился на нее.

Девушка, как все актрисы, взбалмошная, с элементами нарциссизма. Но на сумасшедшую никак не тянула.

– А ты не догадывался?

– Даже в голову не приходило!

– Потому что у меня мозгоправ крутой, – отозвалась она гордо. – Доктор наук. Берет, правда, дорого, зараза.

В жизни бы Эрик не пошел к психиатрам. Но то, что неведомый врач сумел настолько замаскировать болезнь, что он ее и близко у своей подруги не заподозрил, впечатлило.

Глеб Глебович согласился принять его в тот же день. Немолодой мужчина, с бородкой, в костюме и при галстуке. Говорили вроде весь час о ничего не значащих вещах, и Шелепихин про себя злился: почему он должен платить сто долларов за беседы об ацтеках, о Сухово-Кобылине и совсем ему неведомом Морице Шлике?[4] А на пятьдесят девятой минуте психиатр вырвал из блокнота листок в клеточку и начал молча чертить таблицу.

– Это что такое? – растерялся Эрик.

– Схема лечения.

Встретив перепуганный взгляд актера, врач усмехнулся:

– Не волнуйтесь. Шизофрении нет. Даже пограничного расстройства не вижу. Отклонения – минимальные. Будь вы слесарем, ничего и выписывать не стал бы. Но раз актер, ранимая душа, – организм надо поддержать. Настроение улучшится, спать станете нормально.

– Да знаю я эти ваши лекарства! Будешь от них как зомби, а у меня кинопробы!

Глеб Глебович не без иронии ответствовал:

– Как зомби – это к официальной психиатрии. А я к вам отнесусь максимально бережно. Начнем совсем с микродоз. Если надо будет, постепенно увеличим.

– Но что со мной?!

– Да что со всеми творцами происходит. Некоторый спад – после сильной эмоциональной нагрузки.

– Блин. Я надеялся, психотерапия будет, гипноз какой-нибудь, – сказал он жалобно.

– Можно ничего не принимать. Но станет хуже. Возможно, настолько, что и до официальной психиатрии дойдет, – сухо парировал врач.

Эрик таблетки купил, первым делом прочитал аннотации и решил твердо: не будет он это пить. Сам справится. Тем более к вечеру да после встречи с врачом (будто тот его энергией зарядил) чувствовал себя сносно.

Но следующим утром проснулся в настроении хуже прежнего. Все вокруг, от обстановки в квартире до его тогдашней спутницы и осеннего пейзажа за окном, выглядело неприглядным, серым, безнадежным. И никаких абсолютно желаний. То, что прежде любил, – кофе, секс, кинопробы – вызывало исключительное отвращение. Тогда он сдался – неумело откромсал ножом четвертушку таблетки.

Сразу вернулся в постель: среди побочных эффектов значились головокружения, учащенное сердцебиение и даже спутанность сознания. Но его лишь начало клонить в сон. Быстро отключился, а когда спустя два часа снова открыл глаза, увидел: краски вокруг по-прежнему серые. Однако хотя бы чего-то захотелось. Если его милашка сейчас подъедет, сделает кофейку, а потом приляжет рядом – отвращение его, пожалуй, не накроет.

С тех пор Глеб Глебович стал его верным лекарем и маленькой тайной. Встречались нечасто – раз в пару месяцев. Но еженедельно созванивались. И Эрику даже не надо было рассказывать, что снова «накрывает»: психиатр сам улавливал и звал на очный прием. И однажды (опять осень, самая гадкая пора) предложил «отдохнуть» – в санаторном отделении.

– Это где такое? – заинтересовался актер.

Доктор назвал адрес. Эрик его прекрасно знал – одна из самых известных в Москве психиатрических клиник, имени Баженова. Пару раз навещал там коллег. Отрезал:

– В дурку?! Исключено.

– Стопроцентная анонимность. Никто из персонала вашу фамилию знать не будет. Но вам реально надо – из круговерти выйти. Покапать витаминчики, с психологом побеседовать. Очень комфортная атмосфера. И люди лежат приятные.

По территории психушки Эрик шел в низко надвинутой кепке и темных очках. Мимо, из корпуса в корпус, проводили горемык из бесплатных отделений: в казенных пижамах, с пустыми глазами, – и он совсем запаниковал.

Но санаторный блок располагался в отдельном крыле и резко контрастировал с обшарпанными зданиями позапрошлого века. Сама перезагрузка Шелепихину тоже понравилась. Отдельная палата, все удобства, вкусная кормежка, спортзал, йога, арт-терапия. Стоило, правда, очень недешево, но он мог себе позволить.

…И когда перепуганная Лиля поведала, что суд, как все предрекают, встанет на сторону официальной психиатрии, сразу подумал про то самое санаторное отделение. Если Филиппу госпитализацию не отменят, надо парня туда устроить. И возможно, с финансами художнице по гриму помочь.

Позвонил Глебу Глебовичу. Спросил: нельзя ли подростка, которого тот по телефону консультировал, к нему положить? Понятное дело, за деньги.

– Сколько лет пациенту?

Эрик точно не знал.

– Старшеклассник. Шестнадцать точно есть.

– Тогда, может быть, и получится.

– «Может быть» – потому что несовершеннолетний?

– Не в этом дело. Отделение у нас, как вы помните, неврозов. Тихие, беспроблемные пациенты, вязок и надзорных палат не держим. Если у парня что-то более серьезное, хотя бы под вопросом, взять не получится. Вы сами с ним знакомы?

– Нет. Но мама клянется: обычный парень.

– Н-да, мама. Мамы обычно до последнего верят. Спохватываются, только когда детки на них с топором бросаются. Потому что голоса приказали.

– У этого – точно никаких галлюцинаций, – заверил Эрик.

– Вы уверены?

Шелепихин честно ответил:

– Нет. Но помочь парню надо.

– Ладно. Придержу для него местечко. А на суде пусть просят, чтобы к нам перевод оформили. Раз недобровольная – сразу выпустить не сможем. Но дней через десять постараемся.