Затем она исчезла.
Кажется, я закричал. Я знал, что они там были, но увидеть одного во плоти... Ужасно. Это пробудило во мне атавистический страх, первобытное отвращение. Чистое омерзение, как при виде какого-то крупного, чудовищно разжиревшего паука, вставшего на две ноги. Что-то внутри подсказывало мне убить их, убить всех.
- Это был один из них, - сказал я Курц, которая стояла и смотрела на меня.
Она отошла от коридора, сверяясь со сканером.
- Он не работает... сдох, - сказала она. - Может, пепел, может, я его задела... о, Господи, Стерлинг, что нам делать?
И, возможно, мы могли бы разработать какой-нибудь план, вроде убираться отсюда прямо сейчас, но все происходило слишком быстро. Из коридора вывалилась фигура, и по размеру я сразу понял, что это Пеначек. Он был крупным парнем. Проблема была в том, что было мало что видно. Семь или восемь тварей висели на нем, как клещи на брюхе собаки, раздувшиеся до размеров пляжных мячей. Один из шлемовых фонарей Пеначека был погашен, другой был поврежден и тускло светился, отбрасывая пляшущие, качающиеся тени, пока он боролся, извивался и бросался на стены, чтобы сбросить их.
Мы с Курц стояли, глупо и совершенно беспомощно, скованные каким-то инстинктивным отвращением к этим тварям. В руках у нас были пульсеры, но мы не решались стрелять, боясь попасть в Пеначека, и мы не врывались и не снимали их, потому что... потому что я не думаю, что мы смогли бы прикоснуться к этим ужасам.
Смотровое стекло Пеначека было покрыто сетью зигзагообразных трещин, и слышно было, как он кричит и кричит, когда на него прыгали все новые. От него валил пар шипящими струями. Тут я понял, что они прожигают его скафандр. Он бросился в дверной проем, и двое из них... лопнули. Как гнилые, сочные виноградины, они взорвались дождем зеленоватой жидкости. Пеначека окатило тем, что текло внутри них, и вскоре он превратился в дымящуюся, шипящую массу, когда еще больше тварей набросились на него, высасывая его этими ужасающими присасывающимися ртами... растворяя его, как мясо в кислотной ванне.
Скафандры были настоящим чудом техники: самогерметизирующиеся, устойчивые к радиации и химикатам. Термостойкие. В них даже была медицинская наносистема для лечения всего: от порезов до переломов. Но против этих тварей скафандры были бесполезны.
Я уловил последний мучительный взгляд на искаженное лицо Пеначека, прижатое к смотровому стеклу, с широко открытым, вопящим ртом. Я услышал его сдавленный, безумный вопль, пронзивший меня насквозь:
- О, Иисус, о, Христос, я чувствую их, я чувствую их, Стерлинг, убей меня, ради Бога, убей меня...
Мы с Курц открыли огонь одновременно, и к тому моменту Пеначек, этот бедный ублюдок, был обугленной, отслаивающейся массой, дергающейся на земле, все еще живой, окутанный этими раздутыми маленькими телами. Одна из тварей повернулась и посмотрела на нас, открыв рот, и я увидел, что он примерно овальный, как пасть миноги, и усеян десятками и десятками крошечных крючковатых зубов. Затем импульсы пульсера ударили по ним, вскипятив их и Пеначека в искореженную, пылающую массу.
Мы с Курц попытались выйти обратно на улицы.
Не вышло.
Они входили через дверной проем - армия тучных, резиновых тел, катящихся, прыгающих и скачущих, как кузнечики. Они влетали через окна. Они скользили по стенам, потолку, полу, издавая этот ужасный свистящий звук. Мы побежали обратно по коридору, расстреливая пятерых или шестерых с нашего пути. Мы выбили окно и вывалились в аллею. Они были повсюду снаружи - город кишел ими, как оспой. Крыши, дверные проемы, ниши, переулки - да, везде, сотни, тысячи этих светящихся желтых глаз, сбивающихся в кучу и разбегающихся, когда наши фонари касались их. Но что было хуже, что действительно разрывало мой разум, как сырую, ноющую рану, так это то, что они были и в небе. Они прыгали, парили и опускались обратно на нас, как дирижабли. Должно быть, у них были какие-то странные газовые пузыри, которые делали их легче воздуха.
И я знал, я наконец понял - они пришли с неба.
Потому что даже в тот момент все новые и новые спускались вниз, словно перья на ветру. Черное небо становилось еще чернее от их множества, мерзкое сборище, растекающееся, как стая кошмарных птиц.
Что мы сделали?
Мы побежали. Мы спотыкались. Мы цеплялись друг за друга, пока твари расступались перед нами, как Красное море, их ряды смыкались, но терпеливо, так невероятно терпеливо. Они были сверху, сзади и спереди. Наши фонари показывали нам то, что мы никогда не должны были видеть в здравом мире. Их число росло с каждой минутой. Они падали с неба, отскакивали от земли и взмывали в воздух, прыгали, скакали и зависали, словно накачанные гелием. Это было похоже на то, как если бы вы попали в косяк глубоководных медуз. Когда они поднимались, они надувались, когда падали - сдувались. Как кальмары, - подумал я, - и воздух был их морем.
Они начали становиться смелее, натыкаться на нас, бить сверху, но не атаковать. Пока не сейчас. Мир был шумной и звонкой коробкой, полной эха, свиста и пронзительных звуков. Они, казалось, играли, если вообще что-то, метались и дразнили нас, как кошки мышей.
Мы начали стрелять и стрелять, пока они сжимали кольцо вокруг нас. Мы наступали на их тела, и из них хлестал сок, разъедающий подошвы наших ботинок. Один из них сбил меня с ног, и я упал на задницу, двое прыгнули на Курц, и она рассекла их обоих пополам. Они взорвались, окатив ее этой желеобразной зеленой мерзостью. Ее скафандр начал дымиться и пузыриться, в слишком многих местах открылись большие разрывы. И затем я потерял ее из виду, когда они набросились на меня, ослепляя меня своей массой. Я продолжал стрелять и стрелять, и вскоре я расчистил себе путь, и я надеялся, дорогой Боже, я молился, чтобы батарей в моем пульсере хватило, потому что шаттл не мог быть далеко.
Я бросился сквозь них, выкрикивая имя Курц, а затем услышал ее крик и увидел ее. Она двигалась по пьяной, шаткой дуге, три или четыре твари висели на ней, как пиявки. Клубы дыма и пара окутывали ее бушующим облаком. Она споткнулась и упала, и я увидел, что ее скафандр стал огромным и раздутым, будто наполненным горячим газом. Но это, конечно, было не так - это твари пробрались внутрь ее скафандра, скользя и ползя туда, к ней, высасывая ее досуха, а их кислотные поцелуи сжигали ее в пепел. Самым ужасным было то, что ее микрофон был включен, и я слышал ее страдания, эти чавкающие звуки, это жалобное завывание, когда она умоляла меня убить ее. Их прикосновения, кричала она, это ужасное, жирное прикосновение их...
Хотел бы я сказать, что сделал это, но это было просто невозможно. Их было слишком много, они били меня со всех сторон, и я бежал и стрелял и каким-то образом держался на ногах, пока их кислотные выделения превращали мой скафандр в изорванную, хлопающую тряпку.
И тут я внезапно услышал звук бипера и понял, что я рядом с кораблем: это был его сигнал наведения. Десять или двенадцать тварей цеплялись за меня, я нажал кнопку на поясе, и шаттл взорвался светом - ходовыми огнями, портовыми, кормовыми. Твари издали жалобные мяукающие звуки и разбежались во все стороны... отскакивая и взмывая прямо в небо.
Я добрался до шаттла, омытый этим ангельским светом.
Шлюз открылся, и я оказался внутри. Я плюхнулся в кресло и отдал команду подниматься, подниматься, обратно на корабль. Включились плазменные двигатели, и Корэб наполнился пламенем и светом, и я взлетел. Я держал внешние огни включенными и чувствовал, как эти жирные, мясистые твари стукались и гремели, когда мы прорывались сквозь густые облака их тел. Они разбивались о смотровой экран, как водяные шарики, полные лаймовой газировки, и сгорали, когда шаттл вырывался из этого проклятого мира.
Я увидел грузовой корабль и сразу понял, почему не мог вызвать его по радио, почему не мог пристыковаться к нему. Мое сердце беззвучно упало. Грузовик парил там на затухающей орбите, совершенно темный, совершенно угрожающий, как корабль-чума из старого мира. Просто взглянув на него, вы понимали, что он мертв. В борту зияла огромная, изуродованная дыра. Не знаю, был ли это метеорит или что-то еще, но я увидел поток тел, дрейфующих из этой раны, и понял, что корабль безжизнен, понял, что он набит теми тварями.
Они ехали верхом на спинах мертвецов и громоздились на корпусе корабля извивающейся, червеобразной массой.
Очевидно, им не требовалась атмосфера, чтобы заниматься своим делом. Некая свободноживущая, самодостаточная гибридная мигрирующая раса монстров.
Я посмотрел вниз, на Корэб. Это был огромный вращающийся склеп в суровой глубине космоса. Я продолжал смотреть на него, гадая, что мне, черт возьми, делать.
Затем, словно по команде, рой тех тварей начал подниматься с поверхности, всплывая сквозь облака. У них, казалось, не было определенного пункта назначения - они двигались под влиянием солнечных ветров, возможно, гравитационных дуг. Это было похоже на наблюдение за тысячами мух, покидающих гниющее мясо. Они дрейфовали по направлению к шаттлу, как забытые праздничные воздушные шары, плывя по какому-то невидимому, неведомому течению... в поисках другого мира, чтобы опустошить.
Я позволил компьютеру выбрать траекторию и включил двигатели.
Все это было три недели назад. Я направляюсь к ближайшей колонии, до нее около десяти световых лет. Аварийный набор шаттла содержит еду и воду для шести человек на один месяц. Будучи один, я могу продержаться шесть месяцев. Проблема в том, что до этой колонии нужно лететь год на максимальной скорости. Корабль посылает сигналы бедствия каждые пятнадцать минут на всех длинах волн.
Может быть, меня спасут.
Может, и нет.
Дело в том, что колония должна была принять мои сигналы бедствия еще две недели назад. Я посылаю мощный сигнал, прием работает отлично, но все, что я слышу, - это мертвая тишина. Тому может быть множество причин, но мне на ум приходит только одна. Поэтому я и передаю это. Видите ли, я надеюсь, что есть люди, которые это услышат.
Но я начинаю сомневаться в этом.
Перевод: Грициан Андреев
Чамберс проснулся в одиночестве.
Вся тяжесть мира навалилась на него, как дюжина свинцовых солнц. Она сдавила его, приковала к себе, вдавила в складки кровати. Он хотел пошевелиться, но не мог. А может быть, он просто не видел смысла двигаться. Иногда лучше было просто подождать. Если дать время, сон или кошмар растворится, словно туман. И, может быть, реальность снова найдет дорогу домой.
Он задумался: Еще один день. Просто соберись с силами еще на один день, потому что это может быть тот самый. Просто это может быть тот самый день.
Он приподнялся. Снаружи было слышно, как холодный марсианский ветер гонит песок по стенам его квонсетной хижины. Это был Марс - ледяной, каменистый, пустыня с эрозийными песчаными бурями, воспоминаниями и давно похороненными ценностями.
Один из первых исследователей сказал, что Марс - это ящик Пандоры и что со временем люди откроют его крышку и пожалеют о том, что оттуда вышло. Другой говорил, что если долго искать что-то на Марсе, то, скорее всего, найдешь.
Чамберс был уверен, что все они правы.
Приняв душ и запихнув в себя немного еды, он оделся и отправился в город. В этом не было необходимости. Все необходимое было у него дома. Теплицы обеспечивали его едой. Солнечные батареи давали ему всю необходимую энергию. У него не было причин идти в город. Но он все равно пошел.
Последний человек на Марсе.
Город был пуст, как и все города на Марсе, но они этого не знали.
Программы искусственного интеллекта по-прежнему управляли всем. Свет включался в сумерках и гас на рассвете. Автоматические уборочные машины появлялись и исчезали. Вода синтезировалась и очищалась, а трубы проложены. Купол, который удерживал город, как склеп.
Запечатанный в снежном шаре, купол по-прежнему находился под давлением. Искусственная атмосфера не была нарушена. Солнечный свет по-прежнему собирался и усиливался для обогрева купола. Все по-прежнему работало с искрящейся эффективностью. Но никто не замечал этого.
Никто, кроме Чемберса.
Он уже был там, его шлем висел на спине.
Он шел по главной улице и думал о том, насколько все это похоже на город на Земле: здания, стоящие друг за другом, сборные конструкции, втиснутые между ними. Квонсетные хижины и сараи для технического обслуживания, разбросанные повсюду. Маленькие электромобили, стоящие у обочин, ждали своих хозяев.
Он искал жизнь и видел только черные, пустые окна, которые смотрели назад.
Они выглядели так, как он сам себя чувствовал.
Иногда, прогуливаясь по улицам, он обнаруживал, что не может смотреть на эти здания и дома, боясь увидеть кого-то, кто смотрит на него в ответ. Конечно, это было невозможно, но его все равно бросало в дрожь. Здесь никого не было... И все же мысль о том, что кто-то внезапно появится снова после семи лет молчания, приводила в замешательство.
Он шел и шел, заходя в салуны, горные конторы, гостиницы и рестораны. Он сидел в кабинке в забегаловке. Когда на Марсе было много первопроходцев, людей из компаний, колонистов и правительственных агентов - людей, которые отвоевывали у суровой красной земли города и состояния, - Чамберс любил бывать в этом месте. Оно напоминало ему о детстве на Земле. Ребрышки, шипящие на гриле дяди Фрэнка. Запах соуса и дыма от гикори.
Сейчас он пришел сюда, потому что это было место, куда он столько лет ходил со своей женой. С Сарой. Прежде чем тьма пришла и заполонила все кладбища. Это было одно из немногих мест, где ему было спокойно. Здесь он мог фантазировать, мечтать и воображать. Он обнаружил, что если отключить мозг нужным образом, то комната вдруг наполнится голосами, смехом, скрежетом вилок по тарелкам и насыщенным, пьянящим ароматом соуса, контрабандой доставленного с Земли через Канзас-Сити (рецепт которого так и не был раскрыт, а теперь превратился в пыль вместе с мозгом, жаждавшим его получить). Иногда Чемберсу казалось, что если он крепко зажмурит глаза и по-настоящему отстранится, то Сара окажется напротив него и он услышит ее голос.