Он указывал путь... но куда?

Они пошли за ним, потому что им больше ничего не оставалось. Они держались за руки, потому что, когда все остальное рухнуло и свет погас, это было единственное, что у них осталось.

Свет привел их в следующую камеру, такую же огромную, как и предыдущая. И ее предназначение было еще хуже. Но это должно было закончиться здесь, рано или поздно. Они оказались в лаборатории.

Возможно, масштабы были фантастическими, но это была лаборатория. Там стояли огромные сосуды с жидкостью, которые, возможно, были сделаны из самой жидкости. Трубы и шланги из того же материала. Большие круглые пластиковые чашки, похожие на чашки Петри, и прозрачные прямоугольники, которые вполне могли быть предметными стеклами. Бурлили чаны, и с потолка свисали странные инструменты. Но самым жутким были зеркальные линзы высоко наверху.

- Мы под микроскопом, - сказал Крист, срывая шлем и швыряя его. - Мы, блядь, под микроскопом, как гребаные микробы.

- Возможно, мы для них не больше, чем микробы.

Но он не слышал ни слова из того, что она говорила, потому что он упал на колени, сначала бессвязно бормоча, затем рыдая, а теперь смеясь, как Дендро. Возможно, раньше он не понимал шутки, но теперь он понял ее чертову суть.

* * *

Крист постепенно терял связь с реальностью.

Он был человеком дела, техником и инженером по образованию. Все это не имело смысла. Это был кошмар. Это была история ужасов. Это было чистое, необузданное безумие. И поэтому что-то в нем отшатнулось от этого. Осознание того, что такое чужой корабль и какова его цель, вырвало ковер здравомыслия из-под его ног, и он сдался.

Он думал о других дальних космических миссиях, в которых участвовал. Он думал о бейсбольных матчах, в которые играл мальчишкой. Он думал о золотых пшеничных полях в Огайо, где родился, и об ужасных пылевых бурях на красной планете в подростковом возрасте. Его скафандр снабжал его едой и водой еще несколько дней. А после...

Но "после" для него больше не существовало.

Моуфали куда-то ушла, увлеченная тем, что видела. Она перестала для него существовать. Он тоже побродил немного, и одна из первых вещей, которые он нашел, был Чанг. Его разрезали на пластинки толщиной в микроны. Словно кто-то пытался нарезать его колоду игральных карт. Каждая пластинка - а их были буквально тысячи - была подвешена вдоль одной из стен, словно сушилась.

О, Господи, - подумал он. - Бедный, несчастный Чанг. Моя правая рука. Единственный парень, которому я мог доверять и на кого мог положиться. Они заморозили тебя и нарезали как ветчину в гастрономе. Ну и дела.

Он нашел и Дендро.

Бедного, глупого Дендро. Эмоционального, неуравновешенного, злого, счастливого, глупого маленького щенка, которому нечего было делать среди звезд.

Он был прикреплен к столу, прислоненному к стене. Его препарировали, как лягушку. Внутренние органы были извлечены и приколоты рядом с телом.

Когда Моуфали закричала, Крист пошел к ней. Не торопясь, заметьте, но медленно и решительно. То, что он увидел, заставило что-то скрутиться внутри него, но он уже почти не удивлялся.

- Помоги мне, - сказала она. - О, пожалуйста, помоги мне...

Но что он мог сделать?

Она висела примерно в двух метрах над полом. Когда Крист подошел, длинная тонкая игла вонзилась ей в живот, а другая - в горло. Затем она перестала двигаться. Из нее что-то высасывали или вкачивали в нее. Она обмякла и уставилась на него пустыми, невидящими глазами.

Иглы убрали, и щипцы унесли ее для более детального изучения. Две пластиковые прямоугольные пластины сомкнулись вокруг нее и раздавили ее в студенистую массу. Кости были переломаны, внутренности превращены в фарш. Ее размазали по другой прямоугольной пластине и поднесли к одной из зеркальных линз наверху для надлежащего микроскопического исследования.

- Я один, - услышал Крист свой голос, и он звучал так похоже на голос мальчика, который когда-то играл в бейсбол, что он начал плакать. - Я здесь совсем один, и никому нет до меня дела. Никому никогда и не было. Может, я всегда был один и только сейчас это понимаю. Может, я всю свою жизнь был на этом корабле.

Он не мог двигаться.

Как и раньше, он был прикован к полу. Вокруг его ботинок начали кружиться цвета, и медленно поднялся пузырь розовой жидкости, окутывая его. Она была очень теплой. Даже через скафандр он чувствовал ее чудесное тепло.

Пожалуйста, пусть это не будет больно, - подумал он. - Пожалуйста, никакой боли.

Не знал, слышит ли его корабль, может ли понять или ему вообще все равно. Он был образцом. Вот и все. Жучком, которого накалывают на булавку. Он родился, чтобы умереть так и стать частью этой ужасной коллекции.

Я не закричу.

Я умираю от страха.

Но я не закричу.

Я умру как человек.

Но пока эти мысли проплывали в его мозгу, как паутина, он знал, что это не способ умирать для человека. Это не способ умирать для собаки. Это не способ умирать для любого из тех существ в мешках.

Он зарыдал и не мог с собой ничего поделать.

Пузырь уже поднялся до пояса.

Ну, пожалуйста, я же разумное существо.

Но он со страшной уверенностью знал, что для хозяина этого корабля он не был разумным. Он был животным, которое нужно собрать и изучить. Вот и все.

- Не надо было так делать. Не со мной. Не с Чангом. Не с Дендро или Моуфали. Мы бы сотрудничали. Правда.

Но когда пузырь поглотил его и он начал тонуть в жидкости, которая просочилась в его скафандр (ведь шлема уже не было), он в последний раз поднял глаза. Он мог видеть одну из тех гигантских зеркальных линз, и чем ближе она становилась, тем больше прояснялась ее поверхность, открывая извилистую сеть нитей, ползущих по огромному налитому кровью глазному яблоку, которое смотрело на него сверху вниз.

Затем жидкость стекла.

Он онемел, осознавал происходящее, но не мог пошевелиться. Он ничего не чувствовал. Что было хорошо, когда щипцы подняли его в воздух, и булавка пронзила его грудь, прикрепив к пенопластовой доске.

Подготовили.

Для коллекции.

Перевод: Грициан Андреев

"Кладбище

Корэб. Четвертая планета в системе Бета Андромеды, класса M, красный гигант в созвездии Большой Медведицы. Звезда, что вглядывалась в ледяную черноту космоса, точно огромный разъяренный глаз цвета свежей крови. Мы влетели в вытянутую эллиптическую орбиту вокруг планеты и повисли там, будто муха в паутине, - перигей был настолько низок, что при первом же проходе мы едва не задели облака.

Не прошло и часа, как Брайтенбах, первый помощник, вызвал нас на мостик и дал возможность как следует, долгим взглядом окинуть этот черный и загадочный мир, кружащийся внизу.

Я сказал:

- Мы же грузовой корабль, ради Христа, какого дьявола мы в это ввязались? Мы не военные и не экспедиционный корпус... мы торговцы, возим руду. Это не наше дело.

Брайтенбах одарил меня своим обычным мрачным взглядом. Он был кругленьким человечком с лицом красным, как висконсинская вишня, а макушка лысеющей головы розовела, точно воздушный шарик. Он облизнул губы.

- Внизу колония, Стерлинг, - сказал он, уставившись на меня своими острыми голубыми глазами. - Колония почти на две тысячи человек. Вот в чем дело, умник: от них не было вестей почти два месяца - ни подпространственного треска, ни телеметрии, ни киберпространства, даже чертова дымового сигнала.

Я остался равнодушен.

- Господи, первый, нас не учили таким вещам.

- Ты все равно спускаешься, Стерлинг. Мы - ближайший корабль, так что выпало нам. Любому другому потребовалось бы пять месяцев, чтобы добраться сюда.

Курц провела рукой по своим колючим рыжим волосам и подмигнула мне.

- Ну же, Стерлинг. Где твое любопытство? Чувство приключений?

- Должно быть, я оставил его в других штанах.

Курц расхохоталась; она смеялась над чем угодно. Не важно, что ты ей скажешь, - она смеялась.

- Вот за что я тебя люблю, Стерлинг. За твою желтую полосу.

- Некоторые говорят, она подходит к цвету моих глаз.

Брайтенбах вздохнул.

- Поверь мне, Стерлинг. Мне не нравится посылать людей туда вниз, но у меня нет выбора. Мы уже потеряли один дрон. Мне нужен кто-то на поверхности.

К нам присоединились Пеначек, третий помощник, и Куперли, один из системных хакеров, и уставились на Корэб внизу, не говоря ни слова.

Пеначек был довольно милитаристского склада. Его представление о гражданских действиях сводилось к хорошей ковровой бомбардировке. Куперли был молчалив, очень молчалив.

Брайтенбах оглядел нас и сказал:

- Можете взять один из шаттлов. Все уже запрограммировано. Вы приземлитесь сразу за окраиной Нью-Байонна. Наденете защитные скафандры - на всякий случай. Энергия там отключена, и солнце не взойдет еще две недели. Просто осмотритесь. Если никого не найдете, заберите любые записи, какие сможете, любые голосферы. Попробуйте отыскать дрон. Пробудете на поверхности пару часов, не больше...

Он продолжал говорить, но я не слушал. Я смотрел на Корэб внизу, думая и думая. Это был зловещий, безжизненный мир, насколько я мог судить, окутанный тяжелым одеялом облаков, словно маской, которую он ждал, чтобы снять в полночь. Беда в том, что полночь на Корэбе длилась три недели из-за его безумной орбиты. Мясо у основания моего позвоночника буквально ползло. Планета напоминала мне какую-то гигантскую усыпальницу, чужой дом с привидениями, полный крадущихся теней и кошмарных силуэтов. И мы входили в него, как кучка перепуганных детей, входящих в заброшенный дом в мертвом лесу.

- Есть еще вопросы? - спросил Брайтенбах.

Вопросов не было.

- Не торопитесь, - сказал он. - Там будет очень темно...

* * *

Мы прорвались сквозь нижние слои атмосферы, словно камешек, упавший в мутный, застойный пруд, и канули без следа. Курц попыталась разрядить обстановку, оскорбляя меня, но смеха не добилась. Наш юмор высох, как слюна во рту. Мы приземлились на посадочную площадку на окраине Нью-Байонна. Единственными источниками света были огни шаттла. Снаружи было черно, как внутри мешка для трупов, воздух полон диких летящих форм, словно ведьмы, осаждающие небо. Курц поспешила заметить, что мы видим клочья тумана.

Но мне было трудно в это поверить.

Пеначек связался с кораблем, сообщил, что мы приземлились целыми.

Мы натянули шлемы поверх наших напряженных, бескровных лиц, и Пеначек открыл шлюз, и мы ступили в бесконечную ночь Корэба. Там дул сильный ветер, и вы чувствовали его удар в тот самый миг, как покидали корабль. Снаружи бушевала неистовая, безумная пыльная буря, воздух был полон мельчайших частиц, которые осыпали наши скафандры снаружи.

Курц несла сканер, будучи единственной, кто умел им пользоваться. Он выглядел как черный прямоугольник на ее левом предплечье, поверхность которого была усеяна показателями и графиками. Она настроила его на непрерывное сканирование на предмет форм жизни и постоянный мониторинг атмосферных условий. Она прошла полукругом, выставив левую руку.

- Я не улавливаю ничего живого, - сказала она. - Никакого сигнала от дрона. Но эта буря или что там еще... мои сигналы могут просто отражаться обратно. Город прямо впереди.

Сквозь наушник я услышал голос Пеначека:

- Что-то здесь не сходится, народ. Мозговой комплекс дал мне профиль Корэба перед спуском. Воздух здесь чистый. Ветрено, конечно, но не до такой степени, чтобы быть полным этой дряни. Если бы мы попытались дышать этим, было бы, как... как...

- Как сосать пустынный песок через трубу, - закончил я за него.

- Верно.

Куперли тяжело дышал; это было слышно.

- Может... нам просто убраться отсюда?

Курц проигнорировала его.

- Да, здесь что-то не так. Сканер говорит, что воздух пригоден для дыхания, но он ничего не говорит обо всей этой пыли или о том, что это такое.

Наши шлемовые фонари были полны этого - частиц чего-то, летящего и кружащегося вокруг нас, как снежинки. Наши ярко-оранжевые скафандры посерели от этой субстанции. И чем ближе мы подходили к городу, тем гуще она становилась. Словно пробираешься сквозь пылесборник, наполненный ветром и пеплом от сигарет. Она была не только в воздухе, но и слоем лежала на земле.

Мы четверо брели сквозь тьму, держась плотным строем. Четыре перепуганных человека в ярко-оранжевых композитных скафандрах и квадратных шлемах с рядами фонарей по бокам.

Внезапно мы увидели, как город поднимается из мглы - огромное и пустынное кладбище, манящее нас. Мы не видели никакого движения, только множество сборных зданий и хижин-квасцов, утопающих в тени, заброшенных и почему-то смертоносных. Несколько узких извилистых улиц. В самом начале города мы остановились, лишившись дара речи. В свете внутренних ламп шлемов были видны наши лица - бледные и напряженные, глаза ввалились в черные провалы. Мы все знали, что что-то ужасно не так, просто не знали, что именно.

Внезапно раздался треск статики... громкий, резкий, пронзительный. Я чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. Но это был всего лишь Брайтенбах на корабле - проверял.

- Просто хотел напомнить вам, детки, чтобы не разговаривали с незнакомцами внизу, - сказал он.

Несколько из нас нервно рассмеялись. Тот смех, что на грани крика. Внизу было скверно - тоскливо, жутко и удушающе. Здесь была вся атмосфера сырого, червивого гроба.

- Надо же любить нашего первого помощника, - сказал я. - Он у нас забавный парень.

- Ага, - сказал Куперли. - Забавный.

Пеначек нагнулся, зачерпнул полную перчатку этого порошкообразного вещества.

- Что это за дерьмо, Курц? Твоя коробочка должна хоть что-то знать.

Она пожала плечами, хотя в этом громоздком скафандре это было не очень заметно.

- Это пепел.

- Я знаю, что это пепел, - рявкнул он. - Что за пепел?