«Народу собиралось временами человек до ста»

– Походы – это был очаг свободы, уходили в лес от всего советского, – объясняет Лидия Иорданская. – И общение. Думаю, что Игорь [Мельчук] очень повлиял на многих молодых своими лекциями – на все темы – в лесу. В наших больших походах группа состояла из физиков, математиков и лириков, взаимное обогащение. И ощущение свободы. Все мы были «невыездными» (сколько приглашений на международные конференции Игорь получал, а выпустили его только один раз в Софию!) и мир видели в пределах СССР. Как сказал начальник наших многих походов физик Коля Плакида, Советский Союз – тюрьма, но, к счастью, это большая тюрьма. Так вот, эти походы были хороши не только в спортивном и дружеском отношении, но и в познавательном: разные территории с разным населением и разными языками. Потом Саша Кибрик и Сандро Кодзасов превратили походы в экспедиции, это было потрясающим использованием специфики Советского Союза.

– В первый раз я отправился в поход на Кавказ в 1954 году, – рассказывает Мельчук. – И страстно полюбил это дело. Все свободное время, которое у меня было, проводил где-нибудь в путешествии ногами. Каждое лето – обязательно в горы. И каждую зиму. Постоянной компании не было, потом образовалась постепенно, хотя тоже варьировалась слегка, но основное ядро было – очень хорошие, близкие мне и дорогие люди. Друг у меня был замечательный – Мика Бонгард[73]. Красавец, большого роста и все такое, но чудной. Он никогда не носил теплой одежды, всю зиму ходил в большой меховой шапке и сверкающей белой рубашке – в Москве при минус 30. Говорил, что ему так нравится. Он погиб в горах: камень на него свалился на леднике.

Я ходил в альпинистскую секцию Московского университета, и там было много физиков и математиков, с которыми мы лазили по Ленинским горам, по трамплину – вместо скалолазания. Но это, особенно зимой, несладко: железо, холодно было.

Лена Падучева была спутником очень многих моих первых походов. В 1956 году, в январе, группа москвичей – человек десять – отправилась в поход в Карелию, от Медвежьегорска на запад, к границе, пересекая Карельскую гряду. Там небольшая серия возвышенностей. Поход был совершенно замечательный. Именно там я познакомился с Лидой [Иорданской]. Я ее видел и раньше, но оценил именно там. И там была Лена Падучева. Потом я с Леной еще был на Кавказе, в альплагере. Мы поддерживали много самых разных отношений и комбинаций. Например, я был в одном походе с Юрой Апресяном и Мариной[74] и с Колей Перцовым. Такой был поход на Кавказе с заходом на Эльбрус. Кавказ, Карпаты, приполярный Урал, Памир, Тянь-Шань… Все советские горы объездил. Мой первый зимний поход с большим переходом был так называемый Ветреный пояс – это маленький хребет на юге Архангельской области. Потом были Волчьи Тундры – это на Кольском полуострове. Это всё лыжные походы.

– Конечно, был Мельчук, – рассказывала Падучева. – А в остальном – основные мои друзья – были математики. С математиками, кроме общения дома за выпивкой, в общем-то, главная форма общения были походы. Я очень не любила Кавказ, Кавказ мокрый. Основные походы были в Средней Азии.

– С какого-то момента, – говорит Мельчук, – мы стали регулярно ездить 1 апреля на Кольский полуостров в Хибины. Это сильно за Полярным кругом, и в это время там начинался полярный день. И недалеко, у берегов Норвегии, – там 200 километров, – Гольфстрим. Поэтому там, несмотря на то что зима, было сравнительно тепло. Минус 10, минус 15 – ниже никогда не было. И мы ездили туда каждый год. Много народу было. Регулярно туда с нами ездили Сталий Брагинский, Лида [Иорданская]. В какой-то момент была Анна Вежбицкая. Были Падучева, Таня Коровина из института математики, Костя Бабицкий, Юра Апресян. А один раз – Кибрик. Я познакомился с Кибриком в 1959 году, устроив лыжный поход по Ярославской области, севернее Углича. Мы прошли километров 150 – 200 от Углича, и там был молодой Кибрик, которому исполнилось только восемнадцать лет, но он уже страшно интересовался лингвистикой. Но костяк, с которым я всегда отправлялся, это физики и математики.

– Зимние походы на Хибины, на лыжах, на Кавказ и в разные другие места, – вспоминает Апресян, – на Алтай, в Чуйские Белки. Кольский полуостров, Хибины – это очень интересное место. Хибины считаются горами, но на самом деле это не горы, а осыпи, оставшиеся после схода ледников. И там самые большие высоты 1.400 метров. Но места исключительно интересные, там интересно всё: и сами горы, и растительность, и то, как она меняется по мере подъема на гору, как большие ели сменяются всё более низкорослыми, и все это, наконец, кончается карликовыми елями. Однажды мы там увидели на снегу следы лап крупного, видимо белого, медведя, с которым, слава богу, не встретились. Поход состоял из преодоления четырех-пяти перевалов, причем последний перевал, который назывался Кукисвум, был потрясающим: после того как он преодолевался, начиналось огромное пологое, километра полтора, если не больше, поле. Абсолютно ни с чем не сравнимое по легкости скольжения и чувств, которые ты при этом испытываешь. Это какой-то восторг! В походы ходили физики и математики: Коля Плакида, Лёня Блохинцев – и лингвисты: Лена Падучева и однажды – контрабандой – Анна Вежбицкая. Она очень смелая женщина, потому что, если бы обнаружилось, что гражданин Польши поехал на Кольский полуостров… Там же всякие стратегические объекты расположены, это нешуточное дело.

– Походы создавали дружеские связи, – замечает Иорданская. – Вообще в наше время был культ дружбы. В советское время дружество спасало и морально, и физически.

– Лида [Иорданская] для меня была человеком не очень близким, – говорит Барулин, – я с ней общался редко, но понял, что она не только изумительно умный, проницательный и упорядоченный в смысле головы человек, но и еще абсолютно железная женщина. Я помню, мы были в многодневном походе по Ярославской области. Там было такое место, где не было лыжни. Мельчук вел всех по азимуту, и надо было прокладывать лыжню в глубоком снегу. Это было очень тяжело, поэтому все вытянулись в цепочку. Тот, кто шел впереди, через некоторое время сменялся и шел в хвост отдыхать, потому что тому, кто впереди, тяжелее всех. Коля Перцов, например, постоянно ныл на этом месте. Как он попадал туда, так начиналось: «Зачем это нужно было – идти по глубокому снегу, а не искать нормальную лыжню», – и так далее. И вот Лида в какой-то момент рассвирепела, выгнала Колю с его первого места и пошла сама. И продержалась не столько, сколько обычно полагается, а показала всем, что такое сила воли и выдержка.

В этом походе была вся лингвистическая элита: Апресян, Мельчук, Костя Бабицкий, Лена Падучева. А по Ярославской губернии – потому что там Костя Бабицкий жил в ссылке, его посадили в 1968 году. Он там работал столяром и, в принципе, мог выехать оттуда на некоторое количество километров. И Костя меня поразил тем, что он умел абсолютно всё. Если лыжа дробилась на несколько частей, он из этого собирал опять целую лыжу, причем так, что она ехала, как целая.

В большие сложные походы ходили небольшими компаниями, а в коротких подмосковных, одно- и двухдневных, участвовало очень много народа.

– Начались походы: походы, работа, походы, – вспоминает Нина Леонтьева. – Мельчук объявляет: в следующую субботу. Я говорю: Игорь, а если будет дождь, снег? – Несмотря ни на какую погоду, поход состоится. А куда, я никогда не спрашивала. В походы все ходили.

На вопрос, каким же образом люди узнавали о походе, о времени и месте сбора, при том что в то время не было не только мобильных телефонов, а поначалу и стационарные были редкостью, Мельчук отвечает: казахский телеграф; на тюркских языках это называется «узун кулак» – «длинное ухо». Сарафанное радио. Все друг друга приглашали.

– Информация доводилась криком Мельчука, – рассказывает Леонид Крысин. – Он в одном институте кричал, в другом кричал – и собирал толпы. В Институте языкознания, в Институте славяноведения, в нашем Институте русского языка, в ВИНИТИ…

– В первый подмосковный поход нас позвал Шиханович, – говорит Елена Саввина. – Наверное, это был 1969 год. Он сказал: пойдем в поход, его организует Мельчук. Кто такой Мельчук, мы тогда еще толком и не знали, но он нам сказал, что это как Зализняк. А кто такой Зализняк, мы знали, поэтому нас уговаривать два раза не пришлось. Тогда еще было не очень много народу: была компания мельчуковских друзей: физики, математики, – ну а лингвистами и студентами это стало постепенно обрастать. Когда студенты подпали под обаяние, народу собиралось временами человек до ста. В теплый сезон это было на два дня, но мог кто-то присоединиться и на следующий день, кто считал, что на голой земле ночевать невозможно. А зимой на лыжах ходили. Мы ходили, в общем-то, в любую погоду – с палатками, с ночевкой. По весне дни длинные, можно было долго идти. А зимой темнеет рано, в ноябре уже особо не походишь. Ну, километров 15 – 20 в день вполне себе проходили, это считалось нормальным.

Сплошное удовольствие: идем все вместе – по дороге, без дороги. Падучева любила ходить, Лида Иорданская, Апресян, Алик Жолковский, ну и всякие знакомые падучевские – Никита Введенская, Таня Коровина. И была компания мельчуковских друзей, физиков-математиков. Кибрик часто ходил, Сандро Кодзасов тоже иногда. Обсуждали всё на свете. Удовольствие от гуляния на природе, от некоторой свободы – свободы говорить о чем хочешь, петь песни какие хочешь: Галича, Окуджаву, все прочее. Даже без гитары – гитары у нас как-то и не было тогда. Но Мельчук же был заводной, он же студентом руководил испанским хором. И он пел эти свои испанские песни. Падучева тоже и без гитары прекрасно могла.

«Когда „мельчуки“ шли в поход („Надо пройти!“), Игорь мог несколько раз в течение одного уикенда встретить в лесу знакомых – отдельных лиц или целое туристское кодло, – пишет Жолковский. – С ним все хотели быть, говорить, быть им замечены, взяты с собой» ²⁵⁴.

– Походы были перманентной радостью распыленного общения с Мельчуком, – рассказывает Поливанова. – На оргкомитетах олимпиады была такая же перманентная радость общения с Зализняком и Вентцелем. Такое сильное сияние человеческого шарма, чистой, радостной, веселой души, что просто где Мельчук, там хорошо, потому что он умный и готов всех любить. Ну, анекдоты – тоже хорошо, потому что Мельчук их так здорово рассказывает. Песни, которые он поет, – ну конечно, хорошо, потому что Мельчук их так поет. И редкое, редкое свойство: всем казалось, что Мельчук абсолютно им доступен. Мельчук был для нас как береза или ласточка. Ну как, она же не может быть чья-то? Если здесь, на полянке, растет береза, то она всем. Если Мельчук среди нас в походе, то он – всем. Я, по правде говоря, других таких людей не встречала, хотя у меня опыт большой.

– Мельчук! – вторит Саввина. – Господи, он же фонтанирует! Он с любого места в любой момент мог начать пересказывать какую-то свою работу, обсуждать, вопросы задавать. Потом вдруг вспоминал какой-нибудь анекдот, отзывал всех мужчин в сторону, чтобы не перед дамами… Они дружно смеялись, а потом возвращались к обсуждению лингвистических тем.

– Мельчук ужасно любит всякие скабрезные анекдоты, – добавляет Поливанова, – но при этом он очень целомудренный человек.

«Для Игоря Мельчука, – пишет Р.М. Фрумкина, – поход был прежде всего формой общения со всеми теми славными людьми, которые не сподобились сидеть с ним в одной комнате и работать над общими задачами. Поэтому набиралась группа, которая на проселочной дороге растягивалась, как рота солдат на марше. Счастливые замурзанные дети всех возрастов забегали то в голову, то ближе к хвосту колонны».

На ходу обсуждались и рождались новые лингвистические идеи, на ходу просвещались непросвещенные, на ходу завязывались новые знакомства и дружбы, на ходу решались судьбы.

– В походе от Игоря, – вспоминает Леонтьева, – я услышала первый раз, что такое Соссюр, и поняла всю его бесконечную громадность – этого имени и вообще человека, когда мы шлепали по грязи в резиновых сапогах. Вот так я, собственно, научилась и вошла в машинный перевод – из похода, из грязи.

– В 1969 году, – рассказывает Апресян, – в походе мельчуковском подходит ко мне незнакомый человек, впоследствии оказавшийся Игорем Богуславским ²⁵⁵, и говорит: «Юрий Дереникович, можно задать вам вопрос, вот одна ваша статья…» И задает вопрос, на который я сходу ответить не могу. Богуславский был человеком, который умел задавать вопросы, на которые даже Мельчук не мог ответить. Так я с ним познакомился. И когда он кончил университет и получил распределение в какой-то заштатный информационный институт, где должен был перебирать и расставлять какие-то карточки, – а он знал, что я уже набираю сектор в отделе больших информационных систем в Информэлектро, – он позвонил, и я взял его в сектор.

Подмосковные походы стали регулярной составляющей лингвистической жизни.

– Мне это нравилось все, – рассказывает Саввина, – и я обрастала разными книжками, картами – тогда были не карты, а очень плохие схемы, но все-таки по ним можно было ходить. В какое-то место идем, а я говорю: «Можно пойти еще туда, а можно еще и туда», – и мне как-то сказали: «Ну, раз ты знаешь, куда пойти, ты и придумывай, куда мы пойдем». И постепенно вышло так, что я стала и народ тоже собирать – ту часть, которая была с ОСиПЛа. Мы исходили из того, что ходим регулярно, два раза в месяц, и как-то это скорее отменялось по тем или иным причинам – либо Мельчук уезжает в командировку, либо еще что-то, – чем организовывалось.

– Походы для студентов, – говорит Елена Микаэлян, – это великое слияние, потому что Мельчука ведь на пушечный выстрел не подпускали к университету. А в походах происходило не формальное, а настоящее знакомство со взрослыми лингвистами. Там был Апресян, там был даже Зализняк – правда, он редко ходил в эти походы, – Падучева была и Алик Жолковский. Вел всех, впереди на лихом коне, естественно, Мельчук. И эти походы стали регулярной, обязательной частью нашей жизни, они были очень важны, потому что сочетались с активными, тесными обсуждениями. То есть это были и походы, и такие семинары практические. Для молодых, для студентов это было очень полезно. Прямо такая школа.

Мельчук, конечно, уникальный человек, потому что его темперамента хватало на то, чтобы держать сто человек в напряжении. Когда на полянке он что-то рассказывал, то слышно было за километр, и все слушали. Семинарская часть была не на весь лес. Семинарская – это кто-то задавал какой-то вопрос, начиналось обсуждение, а потом еще кто-то присоединялся и слушал просто.

Мельчук был энтузиаст этих походов. А потом, когда он уехал, все это продолжалось без него, но уже, конечно, не с такой интенсивностью. Ленка Саввина какое-то время держалась, и походы были. Но такого уже не было.