… Я счастлив.

В сонме бурь

Неповторимые я вынес впечатленья.

Настали долгожданные мирные годы. Но и трудными они были. Послевоенными. Нужно было залечивать раны, нанесенные войной, восстанавливать разрушенное хозяйство и, пережив горе утрат, строить новую жизнь.

Многое приходилось начинать заново.

Василий Иванович весь в движении, в поиске, он буквально не знает ни сна ни отдыха. В оркестре его крупное прибавление, чуть ли не втрое увеличился состав музыкантов. Расширился и круг забот: проблема достать инструменты, работа с новичками, бесчисленные дополнительные репетиции.

1947 г. Композитор, как всегда, бодр жизнерадостен, полон творческого запала. В свои 63 года энергично, с энтузиазмом берется он за руководство большим коллективом – Образцовым оркестром МГБ СССР, которым будет дирижировать до 1955 г.

Чем же примечателен этот период в жизни, исполнительском искусстве композитора? Какие новые веяния принес он с собой? Конечно, лучше живых соратников Агапкина, связавших свою жизнь с его коллективом, не скажут никакие письменные свидетельства и документы. Живое слово, идущее от человека в чистоте своей искренности, живое общение с теми, кто лично знал композитора, трудно заменить чем-либо другим. Лев Григорьевич Кровко работал с В.И. Агапкиным в этот период времени. Он был в оркестре трубачом, а позже возглавит подобный оркестр сам.

«Когда я впервые увидел Василия Ивановича, – начинает неторопливо свой рассказ Лев Григорьевич Кровко, – показался он мне человеком довольно суровым, но когда узнал его поближе, убедился, что это не так. Василий Иванович был внимателен и добр к людям. Он горячо верил в хорошие стороны человека.

Поражала в нем собранность. Импозантная внешность, держится статно, всегда, без исключения, идеально выбрит, в белоснежных воротничках. Он являл собой пример аккуратности и организованности.

Музыканты любили его, с ним было легко работать. Даже долгие, затянувшиеся допоздна репетиции казались не в тягость. Без стеснения и страха к нему обращались с любыми просьбами, и он не отказывал: нужно кому-нибудь из музыкантов на учебу – отпускал, играть в другом коллективе по совместительству – пожалуйста. «Нужны деньги? – спрашивал. – Сколько?.. Вот, возьми», – и больше не вспоминал о долге. Не оттого деньги его не интересовали, что было у него их с избытком, нет. Просто думал прежде всего о других, об их нужде. Человека ничто не должно отягощать, считал Василий Иванович, тогда и живется ему лучше, и работается легче.

Он очень остро чувствовал в человеке любую фальшь, притворство. Любил людей открытых, искренних. Честное отношение к делу входило в представление Агапкина о красоте человека и истинной его ценности…».

Как вспоминает еще один ученик Агапкина, Иван Александрович Ткачев, Василий Иванович говорил решительно: «Я не люблю фальши ни в чем». На репетициях он не останавливал оркестра, но точно слышал, где фальшь. А уж потом делал замечания: «Какая у вас нота, поставьте «фа-диез»… Уважительно и корректно. Он любил, когда музыканты понимают его с полуслова. Вовсю улыбался, если музыкант быстро схватывал то, чего от него добивались и к чему потом оба стремились…

Лев Григорьевич Кровко тоже подмечает агапкинскую улыбку и смех. Смеялся он довольно редко, но от души и до слез. Вытирал платком слезы.

И еще один интересный штрих к портрету Агапкина как человека. Скромнейшее поведение всюду. И дома, и на работе, и на улице. Уже в летах, когда ему было под семьдесят, он ездил на работу в трамвае и, случалось, встречался там с Кровко. В трамвае Василий Иванович никогда не садился. Всегда стоял на задней площадке…

В послевоенные годы оркестр, так же как перед войной, все летние сезоны играл в «Эрмитаже», давал много концертов в самых различных местах, выезжал на гастроли в пионерские лагеря, участвовал в парадах на Красной площади, в воздушных парадах в Тушине. И при этом постоянно обновлял репертуар, в который входили самые разноплановые произведения как классиков, так и современных композиторов. Исполнение отличалось красочностью, полнотой и силой звучания, достигавшихся за счет умелой оркестровки, выделения групп и отдельных инструментов, богатством динамических оттенков, передачей тончайших нюансов, раскрывавших авторский замысел. За всем этим стоял титанический труд. В этот период оркестр работает над такими произведениями, как «Камаринская» Глинки и «Половецкие пляски» из оперы «Князь Игорь» Бородина, вальс и трепак из балета «Щелкунчик» Чайковского, марш из оперы Гуно «Фауст», вальс из оперы Верди «Травиата», увертюра к опере «Похищение из Сераля» Моцарта. Шла работа над произведениями С. Рахманинова, С. Прокофьева, А. Скрябина, Р. Глиэра, Н. Иванова-Радкевича, В. Рунова с целью включения их в репертуар. По существу, оркестр лишь складывался, обретал свое лицо, так что вещи, которые были отшлифованы в довоенный период, приходилось готовить заново.

Большое место в отборе произведений для концертов отводилось музыке по характеру лирически-напевной и непременно с ярко выраженным мелодическим строем. Собственно, такие вещи всегда волновали композитора. Вот характерная программа одного из концертов выступления Образцового оркестра под управлением В.И. Агапкина, которая в числе прочих хранится в семье композитора. Приведем ее полностью.

1-е отделение

Чайковский. Славянский марш

Осенняя песнь

Вальс из балета «Спящая красавица»

Попурри из оперы «Евгений Онегин»

Концертный марш

2-е отделение

Старинный вальс «Березка»

Беккер. «Лесная сказка»

Агапкин. «Волшебный сон»

Кюсс. «Амурские волны»

Агапкин. «Любовь музыканта»

Гапон. «Оборванные струны»

Эбан. «Грезы»

Агапкин. «На берегу Черного моря»

Агапкин. «Прощание славянки»

– Как правило, концерты, – говорит Лев Григорьевич, – заканчивались исполнением «Славянки». Такова была воля публики, которая просила повторять марш на «бис» по нескольку раз. Наверное, это объясняется еще и тем, что за дирижерским пультом стоял автор популярного произведения. Кстати сказать, «Славянку» можно исполнять и как сочинение концертного плана. Преимущество же агапкинской партитуры заключается в том, что она звучит одинаково сильно и при малом составе оркестра, скажем, в 25 музыкантов, который был у Василия Ивановича в 1944 г., и при крупном, в 80 человек, каким стал его оркестр в 1947 г., который мог позволить себе играть марш, например, в 6 флейт, 8 саксофонов, восемь труб… Вариант, предложенный позже Н.М. Назаровым во время гастролей французским слушателям, имел еще больше красок за счет увеличения количества инструментов. Однако прелесть исполнения и эффект восприятия сохранялись и при исполнении марша малым оркестром.

Как думается, уместно было бы сделать отступление от тех времен, когда речь зашла о средствах музыкальных, какими достигается максимальный эффект от исполнения «Славянки». Безусловно, первенство здесь принадлежит духовым оркестрам. Именно духовой оркестр звучит на парадах, в парках и садах.

Однако весьма оригинально и сильно исполнялась «Славянка» в Белграде (мне довелось присутствовать на этом исполнении в Русском доме осенью 2013 г.) пятью девушками, которые пели этот марш так проникновенно на русском языке, что трудно было сдержать слезы:

Но что меня тогда больше всего поразило, так это то, что пели девушки под аккомпанемент рояля, а соло было трогательно исполнено на скрипке. Звуки скрипки при исполнении мелодии марша проникали в самое сердце, это было совершенно новое качество, неожиданное открытие того, что можно и на скрипке исполнить марш нежно и потрясающе.

Позже в Сербии я слышал как исполняют марш студенты на гармоне и аккордеоне.

А несколько лет назад я увидел совершенно своеобразное исполнение «Славянки» Эмиром Кустурицей со своим оркестром «Non-Smoking Orchestra» – на немыслимом подъеме. Искрометное в современном ритме исполнение.

Так что считаю, что не должно существовать табу на исполнение марша «Прощание славянки» другими, не духовыми инструментами. Время привносит свои находки, свежие краски и восприятия, главное, чтобы не искажалась суть гениального произведения.

Но вернемся в ту послевоенную эпоху.

Итак, репертуар менялся довольно часто, и библиотекарь оркестра Константин Иванович Крылов едва успевал заказывать картотеки, таблицы и афиши. В то время не было принято объявлять номера вслух. Они писались крупным шрифтом на больших листах бумаги, прикрепленных к планшетам, и два, как правило, человека из оркестра показывали их зрителям. Удивительно, как при такой загруженности работой в оркестре Василий Иванович успевал следить за новинками в культурной жизни столицы. Он не пропускал премьеры спектаклей, аккуратно посещал концертные залы, консерваторию. Любил бывать на концертах фортепианной и особенно симфонической музыки, в опере. Из исполнителей фортепианной музыки отдавал предпочтение Леониду Зюзину – пианисту, незрячему от рождения. «Я люблю Зюзина», – говорил он. Выкраивал время и на картинные галереи. Концерты, выставки, просмотры духовно заряжали и побуждали к собственному творчеству.

Музыкальные образы рождались неожиданно. В такие минуты он спешил к себе домой, и часто ему предстояла бессонная ночь, полная мучительных исканий и счастливых находок. Сам, как правило, так и не удовлетворялся до конца результатом. Ему необходимо было мнение извне. Мнение беспристрастного человека, пусть даже немузыканта, но человека близкого ему по духу и чувствующего музыку. А затем снова работа, снова бессонные ночи.

Жизнь творца – это вечный труд, вдохновенный и будничный, полный сомнений и истинных прозрений. Но вот часы бьют шесть ударов, и Василий Иванович уже на ногах – служба есть служба. Надо бежать и готовиться к очередному концерту или параду.

* * *

Начало 50-х. На дворе стоял март, было слякотно и холодно, солнце едва только начинало пригревать по-весеннему…

– Шла очередная подготовка к первомайскому параду, и происходила она, как и прежде, в Хамовниках, в правительственном манеже, – вспоминает еще один запомнившийся ему эпизод Лев Григорьевич Кровко. – Мокрые опилки затрудняли движение. Вдруг Василий Иванович натыкается в опилках на что-то твердое. Стал разгребать их ногой и обнаружил подкову, которую сбросила лошадь. На счастье. По старинной народной примете именно лошади, эти неустанные помощники человека, способны также огораживать, охранять его от «злых духов». Потому-то к порогу домов и прибивали подкову лошади.

– Аккуратно завернул подкову в газету Василий Иванович и положил в карман шинели. Показалось мне, что думал он в эту минуту о том, какое же счастье она принесет в его дом…