Заговорив о перевоспитании беспризорников в коммунах, автор не вправе умолчать о судьбе еще одного беспризорника. Речь пойдет об ученике Василия Ивановича, ставшем впоследствии большим музыкантом, народным артистом республики, главным военным дирижером Советской армии, генералом – Николае Михайловиче Назарове.

Встреча Назарова с Василием Ивановичем в Ростове в 1933 г. была поворотной в судьбе 25-летнего валторниста…

Однако прежде чем перейти к рассказу об этой встрече и о том, что она принесла с собой, во что вылилась, надобно немного остановиться на периоде жизни Назарова, предшествующем знакомству с Василием Ивановичем. Это поможет лучше понять, почему Агапкин вмешался в судьбу молодого музыканта.

Узнать из уст самого Назарова о его пути в большую музыку представлялось весьма ценным. Итак, мой путь лежал к Назарову.

Свидание с ним состоялось в последний день октября 1984 г. Как только я перешагнул порог дома и увидел генерала Назарова, сразу понял, что человек этот из агапкинской когорты: внешне подтянутый, прост в общении, доброжелателен. В свои преклонные годы, как я позже убедился, он вполне современный, деятельный человек.

Когда я раньше видел генерала на теле- и киноэкране, в концертах за дирижерским пультом, управляющим огромным сводным оркестром, в котором только одних барабанов многие десятки, а труб – несколько сотен, всматривался в его даже внешне суровое лицо, казалось, что он недосягаем, крут, и к нему нельзя и подойти-то близко.

А тут смотрят на меня добрые, приветливые глаза мягкого человека. Улыбается, от суровости ни следа, невысок, как оказалось, ростом. За дирижерским пультом он выглядел выше, тверже, будто высеченным из гранита, – того требовала обстановка. А здесь совсем другой человек – простой, сердечный, какой-то домашний.

Не сразу завязалась нить нашего разговора вокруг биографии Николая Михайловича. Русские обычаи хлебосольны: прежде накормить гостя, а потом уж потчевать рассказами, да, видимо, о себе-то он вообще говорить не привык.

Беседа наша была долгой (в блокноте у меня записано, что длилась она 4 часа), и постепенно Николай Михайлович все больше погружался в воспоминания о прошлом.

Родился Назаров в 1908 г. в станице Филипповская под Ростовом-на-Дону в бедной крестьянской семье. Шесть лет было маленькому Коле, когда от тифа умер Михаил Иванович – отец. Семеро детей остались на руках у матери. Но вскоре и ее разбил паралич.

И вот Коля со своим средним братом начал беспризорничать. В районе Краснодара в поездах «гастролировала» бесштанная команда. В «собачьем» ящике под вагоном ездили, там же спали. Где-то что-то стащат, выпросят – сыты, а нет, так и ложились спать несолоно хлебавши…

По-разному кончались такие путешествия для бездомных детей. Николаю повезло. Однажды на рассвете он был пойман на станции «Тоннельная» под Новороссийском и отправлен неподалеку, в местечко Мысхако. Там размещалась детская трудовая колония. Кругом голод, неустроенность, а здесь все обуты, одеты, сыты, иногда даже шоколад выдается. А купание в море чего стоит! Разве мог Коля мечтать о такой райской жизни? Труд был Николаю не в тягость. Дети ухаживали за виноградником, опрыскивали кусты купоросом, который носили в ранцах за плечами, рыхлили землю.

Бывали в жизни детской колонии и трагические случаи. Шел 1919 г. В местности, где находилась колония, действовали недобитые белогвардейские банды. Однажды белогвардейцы организовали диверсию. Когда детей перевозили на пароходе, взорвалась бомба. Пароход получил пробоину, накренился и стал быстро тонуть. В панике дети прыгали за борт, кто куда. Многие тонули, не умея плавать. Некоторые поплыли к берегу, и среди них Коля. А до спасительной суши было километра два. Коля плыл, выбиваясь из сил, то и дело его накрывали волны, он наглотался соленой воды, несколько раз прощался с жизнью, но чудом выплыл. Счастливая звезда не раз еще озарит его тернистый путь…

Директором дома был некто Архангельский Николай Николаевич. Коля чем-то очень понравился ему, и он, бездетный, даже хотел усыновить мальчика, но боялся обидеть, причинить боль другим обездоленным, лишенным родительской ласки детям, для которых он, директор детской трудовой колонии, был отцом. Однако Коля Назаров так и остался для него среди всех самым дорогим и любимым ребенком. Архангельский, человек музыкальный, он немного играл и пел, уловил у мальчика тонкий слух. Николай Николаевич решает отправить его учиться музыке.

В 1923 г. Коля не без сожаления покидает Мысхако и, навьюченный разной провизией, с рекомендацией Архангельского в кармане едет в Краснодарское музыкальное училище. Его принимают в класс духовых инструментов, и он выбирает валторну – сложный, требующий виртуозного владения инструмент. Параллельно учится на рабфаке, а вечером для заработка сбивает ящики под фрукты по 5 копеек за штуку.

Шло время. Постепенно Николай осваивает игру на валторне, становится солистом. Когда ему исполнилось 17 лет, он получает приглашение в оркестр милиции с жалованием 25 рублей (весьма приличная сумма по тем временам). В этом оркестре он и работает до 1930 г.

А в марте того же года надевает воинскую шинель, с которой уже не расстанется всю жизнь. Дорога ему предстояла дальняя, в края суровые, где мороз доходил до 55 градусов – в Даурию, на Дальний Восток. Здесь довелось участвовать в локальных боевых действиях, защищая границу от вооруженного вторжения из Китая. Как известно, летом 1929 г. китайские власти захватили все советские учреждения на КВЖД, арестовав свыше 2 тыс. советских служащих и рабочих этой железной дороги, в результате 20 августа между странами были разорваны дипломатические отношения. В Маньчжурии и вдоль советских границ была сосредоточена Мукденская армия численностью свыше 160 тыс. человек, что потребовало от советских властей мобилизации резервистов и даже создания Особой краснознаменной дальневосточной армии.

В 1932 г. Назаров возвращается домой. И неожиданно получает приглашение от дирижера оркестра украинской «Левобережной оперы» Александра Гавриловича Ерофеева. Молодой валторнист знакомится с классическим репертуаром, открывает для себя новые возможности звучания инструмента в оркестре. Начались гастрольные поездки. Полтава, Херсон, Николаев… Коллектив оперного театра – везде желанный гость. В опере в то время пел И.С. Козловский и другие мастера вокала.

Вскоре Николай Михайлович получает новое приглашение от дирижера 5-го полка ОГПУ Могилевича в большой (80 человек) духовой оркестр.

1933 г. Оркестр, в котором теперь работает Николай Назаров, выступает в городском парке Ростова. В те времена не было теперешней техники. Кино не было так распространено. Эстрадная раковина была тогда своеобразным очагом культуры. С необычайной душевной восприимчивостью слушали люди игру военного духового оркестра, она доставляла наслаждение, прививала и воспитывала эстетический вкус. Здесь и блеснул своим умением даровитый Николай Назаров…

Тогда же проездом на курорт в Кисловодск сделал короткую остановку в Ростове Василий Иванович Агапкин. Все складывалось у него удачно. За плечами искрометный сезон в московском городском саду с оркестром Центральной школы ОГПУ. И как венец, как итог сложного, насыщенного творчеством года, выступление оркестра 28 августа 1933 г. на концерте, посвященном второму выпуску слушателей курсов усовершенствования военных капельмейстеров РККА.

С завидной легкостью и красотой его оркестр исполнил на этом престижном смотре духовых оркестров увертюру-фантазию из «Ромео и Джульетты», «Итальянское каприччио», Половецкие пляски из оперы «Князь Игорь».

Впереди отдых, настроение у Василия Ивановича приподнятое. Поезд его отходил через несколько часов. И решил он зайти в городской парк Ростова, хотелось ему послушать духовой оркестр своего хорошего знакомого Могилевича.

Стоял самый конец лета, бархатный сезон. После долгих дней несносной жары установилась тихая и, казалось, вечная в своей ровности и спокойствии пора. Ничто не нарушало гармонии красок, плавности звуков, тихой радости южных вечеров. Надолго ли снизошла такая благодать, никто не знал и знать не хотел. Природа, люди отдыхали… Это состояние передалось и Василию Ивановичу, когда он в числе многочисленных слушателей с нетерпением ждал выступления духового оркестра.

Но был у Агапкина при этом еще и свой «корыстный» интерес. Посещая парки, где играли оркестры, родственные его коллективу, он стремился как дирижер извлечь для себя пользу, что-то заимствовать, уловить новые тенденции, разнообразие динамических нюансов.

…Оркестр заиграл. И вдруг, о чудо, слух Агапкина стал упиваться соло валторны. Она говорила с ним, как умудренный жизнью человек – о самом сокровенном. Мелодия лилась плавно, без резких всплесков и падений, но с внутренним эмоциональным напором. Звучание валторны напоминало тихий говор двух влюбленных в лунную ночь, вызывая у слушателей ответное чувство волнения и сопереживания.

После концерта Василий Иванович подошел к автору удивительных звуков – валторнисту Николаю Назарову и предложил ему прямо, без обиняков:

– Хотите в Москву? Ко мне в оркестр.

Музыкант засмущался и, наверное, смутился бы еще больше, если бы знал, кто ему это предлагает.

– Я ведь недавно в оркестре, – как бы оправдываясь, сказал Назаров.

– Подумайте и скажите. Я буду здесь неподалеку.

Агапкин не стал хвалить молодого музыканта, но чувства, вызванные в нем игрой, не могли не передаться Николаю. Он уже готов был ответить согласием, но не знал, насколько все сказанное серьезно. И лишь чуть позже, когда ему шепнули, что говорил он с Агапкиным, автором знаменитой «Славянки», сказал твердо и кратко: «Согласен». Что еще мог он сказать? Все было ясно без слов, да и не все в эту удивительную в его жизни минуту можно было выразить словами.

Василий Иванович уехал. Перед самым отъездом Могилевич рассказал ему о Назарове, что играл он и в духовом оркестре в Краснодаре, и в «Левобережной опере». Отзыв дирижера еще более укрепил мнение Агапкина о молодом музыканте.

Назаров доработал сезон (Василий Иванович позаботился об этом) и приехал в Москву, где был по-отечески встречен дирижером, будто они знали друг друга не первый год…

Василий Иванович делал для некоторых музыкантов исключение – давал возможность подрабатывать в театрах, отпуская по такому случаю с репетиций пораньше. Касалось это, однако, лишь тех, кто не нуждался в дополнительных репетициях, за кого дирижер был спокоен. Коле Назарову он сказал сразу: «Буду разрешать вам играть в симфоническом оркестре». И Назаров играл вечерами в Театре Немировича-Данченко.

Агапкин ценил хороших музыкантов, оберегал их, буквально лелеял. И очень опечаливался, когда не мог им помочь в чем-либо житейски необходимом. Крайне трудно приходилось тогда с жильем. Николай Михайлович вспоминает такой эпизод. Многие музыканты оркестра не имели вообще никакого жилья, некоторые из них ютились под лестничной клеткой в доме по Б. Кисельному переулку. Был такой знаменитый трубач, ученик и последователь Василия Ивановича, Павел Садовский. Виртуоз, исключительно тонкий музыкант. Время сохранило сложное соло на трубе Садовского в вальсе-бостоне «Мой друг» П. Скворцова, записанного на пластинку в исполнении оркестра Центральной школы ОГПУ под управлением В.И. Агапкина. И сейчас невыразимо трогает нежный, плавный, словно на одном дыхании плач трубы. Садовский жил тогда тоже под лестницей.

Николай Михайлович с грустью вспоминает, как Агапкин говорил ему:

– Сходи за Пашей, Николай.

А Николай отвечает откуда-то снизу:

– Ищу, ищу его под лестницей.

Все вынесли эти сильные люди. Они мало обращали внимания на свой быт, на то, в чем одеты, что едят. Их жизнь поглощало дело, и оно держало их в собранном, боевом состоянии духа.

Годы спустя Павел Владимирович Садовский стал заслуженным артистом республики, солистом оркестра Большого театра Союза ССР. Жил в полном достатке, но, как и раньше, не материальное благополучие было для него главным. Оставался таким же скромным тружеником, как, впрочем, и все музыканты из той закаленной испытаниями и нуждой «корчагинской» когорты, у истоков которой стоял Агапкин.

В то время Назаров готовился к поступлению в консерваторию, и Василий Иванович занимался с ним, как со своим сыном. На всех госэкзаменах присутствовал лично. После поступления Николая на Военно-дирижерский факультет продолжал свое отеческое наставничество.

Сам Назаров выразил свое отношение к тому, что сделал для него Василий Иванович, скупыми, но емкими словами: «Он поставил меня на ноги…» За этим скрывалась, разумеется, не только забота о его образовании, перевод из Ростова в Москву, но и, что не менее важно, – каждодневная, порой изнурительная работа учителя с учеником. Работа, которая научила его многому. Она воспитывала, давала заряд, формировала личность… Разве могли пройти бесследно трудные и долгие, но всегда насыщенные творческой атмосферой репетиции. После них никого из музыкантов не оставляло чувство приобщения к подлинному искусству, удовлетворенность от сделанного. Дирижер стремился к тому, чтобы отшлифовать талант каждого, умело используя его в разнообразной палитре всего оркестра.

Назаров с особой страстью рассказывает о репетициях того времени – видно, надолго запали они ему в душу.

Долготерпеливый в процессе занятий, Василий Иванович дотошно отрабатывал с оркестром каждый такт, каждый звук, с предельной серьезностью подходя к любому музыкальному произведению. По 10–15 раз повторял, казалось бы, уже готовый материал. До тех пор, пока наконец не удавалось воплотить задуманное, точно выстроить художественный образ. И тогда он начинал улыбаться уголками губ, а из глаз словно летели искорки.

Оркестру во главе с Агапкиным были по плечу крупные полотна русских классиков – Глинки, Мусоргского, Бородина, Рахманинова, Римского-Корсакова… Музыка героико-эпического плана в исполнении агапкинского оркестра звучала драматично, возвышенно, с передачей мельчайших оттенков. Она рассказывала слушателям о величии богатырской силы и духа, без которых нельзя представить себе истинного гражданина и патриота Отечества. Гражданственность звучания была свойственна всему репертуару оркестра.

И еще одну деталь выделяет среди множества прочих Николай Михайлович, вспоминая о репетициях. Агапкинский темперамент и чувство ритма. Он не любил навязчиво-резкий ритм. Всю сложнейшую ткань произведений, исполняемых оркестром, пронизывал прежде всего внутренний ритм. Ритмическая основа проявлялась не за счет внешних эффектов. Убери даже ударные инструменты – большой барабан, «чарли», тарелки – все равно ритм сохранится. Например, марш «Славянка» в исполнении агапкинского оркестра, который записан на пластинку и переиздан фирмой «Мелодия», звучит чрезвычайно мягко. Вместе с тем отчетливо ощущается сильно сдерживаемая могучая ритмическая основа. Это достигалось высоко развитым у дирижера чувством меры, культурой, жизнепитающими корнями которой были прежде всего симфоническая и фортепианная музыка русских и зарубежных классиков. Ритмический строй тщательно отрабатывался для каждого произведения, за которое брался дирижер.

Помнится Назарову эпизод, как дирижер задавал нужный ритм отдельным инструментам. Агапкин взял первую попавшуюся под руки палочку, типа той, которой играют барабанщики, и начал выстукивать по пульту ритм. Николай Михайлович стоял невдалеке. Он и теперь будто ощущает летящие на него щепки от сильных ударов. Выявлялись ритмические возможности каждого инструмента, чтобы потом с наибольшей точностью было найдено его место в общем звучании оркестра.

Два года, проведенные Назаровым у Агапкина, промчались молниеносно, но оставили след на всю жизнь. Нелегко складывалась судьба талантливого ученика. Окончание консерватории. Назначение дирижером в в Прибалтику… С началом Великой Отечественной войны Н.М. Назаров – начальник оркестра Северо-Западного фронта. И вдруг совершенно неожиданно Назарова направляют в Академию имени М.В. Фрунзе на ускоренные курсы. После прохождения курсов – приказ: направить на фронт в качестве командира 23-го воздушно-десантного полка 5-й гвардейской армии. Военный музыкант, дирижер, и в годы войны – командир полка! Поистине, сочетать такие назначения под силу только мужественным людям.

Руководить оркестром и командовать полком. Факт этот глубоко символичен. Дирижерская палочка и штык винтовки встают неодолимой силой – сражаются с врагом в одном строю. И тем и другим оружием умело пользуется Назаров в борьбе против фашистов. В конце 1942 г. Назаров в прямом смысле меняет свою дирижерскую палочку на штык и на передовой крушит врага со всей яростью защитника отчего дома. Он участвует в жаркой битве на Курской дуге под Прохоровкой, получает серьезные ранения.

Вот как о Назарове, командире полка, отзывается командующий 5-й гвардейской армией генерал А.С. Жадов, в составе армии которого он сражался: «Особенно следует отметить одного из командиров полков подполковника Н. Назарова. Он до войны окончил Московскую консерваторию и стал хорошим музыкантом. В тяжелое время пошел в строй, командуя полком, был дважды ранен, но остался в строю».

Госпиталь. Еще не зажили раны, а воины просят скорее выписать их, чтобы идти на фронт. И снова корчагинцы рвутся в бой, туда, где решается вопрос жизни и смерти, где всего труднее. Командир полка – 14-го, затем 26-го гвардейского стрелкового полка 7-й гвардейской стрелковой дивизии – Назаров участвует в освобождении Прибалтики, в боях по ликвидации Курляндской группировки…

Мирное время. Штык сменяет дирижерская палочка. Тонкая «волшебная» палочка опять в руках дирижера… Новые назначения. Командование Красной армии поручает Назарову возглавить Московское суворовское военно-музыкальное училище, а позднее, в 1958 г., – военно-оркестровую службу Министерства обороны. Николай Назаров становится главным военным дирижером Советской армии. Новые высокие посты, а закалка, скромность, работоспособность прежние. Никогда не забыть ему далеких репетиций в оркестре Агапкина. Не забыть огненных лет войны. А марш «Прощание славянки», словно боевое напутствие учителя, помогал ему в боях под Курском и в Прибалтике.

Шло время творческого упорного труда. Множество концертов, поездок по стране, вот в 1972 и в 1973 гг. Отдельный показательный оркестр Министерства обороны под руководством народного артиста РСФСР генерал-майора Н.М. Назарова едет во Францию – страну с давними дружественными нашей стране традициями. Военным музыкантам там, посланникам мира, рукоплещет Париж, Авиньон, Бордо, Ницца…

Газета «Вечерняя Ницца» от 22 августа 1973 г. писала тогда: «Этот оркестр, очень редкостного качества, очаровал публику великолепным спектаклем». Французский критик отмечал незаурядность исполнения произведений Глинки, Чайковского, Хачатуряна, а также произведений французских композиторов, в частности «Арлезианки» Жоржа Бизе. «Но после «Лебединого озера», – пишет далее французский музыкальный обозреватель, – «Итальянского каприччио», «Руслана и Людмилы» ставится вопрос: не может ли репертуар такого оркестра, с такими артистами вобрать в себя всю музыку вообще?» Подавляющее большинство французов, которым довелось слышать оркестр, так же восторженно восприняло выступление наших артистов. Однако нашлись и противники добрых отношений и традиций. В той же Ницце определенные организации пытались чинить препятствия, помешать дружественной миссии музыкантов. В концертном зале во время исполнения оркестром увертюры к опере «Руслан и Людмила» вдруг погас свет, раздались злобные выкрики. Однако оркестр не замолк, не сбился. Он продолжал играть и закончил вещь под гром аплодисментов. Провокация и на сей раз провалилась.

Простые французы были за дружбу, за желание узнать друг друга поближе, познакомиться с нашим искусством. Четырнадцать городов Франции рукоплескали советским музыкантам. Это было и выражением дружбы, и оценкой мастерства. Действительно, оркестр Назарова продолжал лучшие традиции военной духовой музыки, следуя дорогой своих учителей.

Несколькими годами раньше состоялись триумфальные гастроли оркестра по городам Чехословакии, поездки дирижера в Венгрию, ГДР. Всюду восторженный прием, цветы, море сияющих улыбок. И визитная карточка оркестра на каждом концерте – марш Василия Ивановича Агапкина «Прощание славянки».

Марш покорил сердца многих людей разных стран. Слушатели просят исполнить его на «бис», встречают как доброго старого друга. Восторженно принимают и самих исполнителей – советских музыкантов, проникаясь к ним чувством симпатии и сердечности. Марш, наряду с другими произведениями, неизменно и с успехом звучит в исполнении других коллективов советских музыкантов. В этом тоже сказывается преемственность традиций.

Вот один интересный факт. Август 1972 г. Оркестр Южной группы войск принимает участие в музыкальных манифестациях, посвященных Дню Женевы. Наряду с советскими по улицам и площадям Женевы маршируют музыканты Австрии, Венгрии, Испании, Италии, Марокко, Румынии, США и Франции. Настал день заключительного концерта. Спортивный зал «Вернэ». Почетное право участвовать в нем получили лишь три оркестра: из Венгрии, США и СССР, причем советскому оркестру отводилось целиком второе отделение. Известный швейцарский музыковед – обозреватель центральной прессы Жан Клод Дрюз – так писал о своем впечатлении от концерта: «Если бы речь зашла о присуждении пальмы первенства, то я отдал бы ее музыкантам, певцам и танцорам ансамбля Южной группы войск. Какое совершенство во всех жанрах! Можно и не быть меломаном, но нельзя оставаться бесчувственным, слушая Торжественную увертюру «1812 год» Чайковского, «Прощание славянки» Агапкина или же арию Эболи из оперы Верди «Дон Карлос» (ее исполняла солистка ансамбля Валентина Зыч)…»

В САДУ «ЭРМИТАЖ»

Наступил 1934 г. Василий Иванович обновлял репертуар, готовился к огромной концертной программе в московском саду «Эрмитаж». Летние сезоны в этом парке – веха в жизни музыканта, но и сами по себе – удивительнейшее явление времени.

Что представляло собой выступление военного духового оркестра в прошлом? Как оно много значило в духовной жизни общества, очень метко и полно определил в свое время Владимир Васильевич Стасов. Он писал: «Военные оркестры – проводники не только одной военной, но и всяческой музыки в массу народную. На улице, в публичном саду, в процессии, в каждом народном или национальном торжестве кого же народ всегда слышит, как не один военный оркестр, через кого же и знает что-нибудь из музыки, как не через него?»

Вместе с возникновением новой техники появились новые формы и самой музыки приобщения к ней многих людей. Радио, телевидение, магнитофоны, дискотеки… Но что может заменить живые звуки духового оркестра, играющего в парке? Плывет мелодия вальса, словно сливаясь с окружающей природой. Люди неспешно гуляют, танцуют, радуясь общению меж собой. Или сумбурная зачастую толкотня дискотек? Но не будем брать крайности. Нет, автор не против модных ритмов и новых форм общения, и дискотека и рок-ансамбли тоже нужны и даже необходимы.

Но все же какая-то прелесть с исчезновением музыки духовых оркестров в парках утрачена, ушло что-то щемяще-душевное, интимное и вместе с тем общественно значимое. В последние годы возникла надежда на возрождение духовой музыки для многих сотен и тысяч людей. Но не будем спешить с выводами… Вероятно, должно пройти немало времени, пока наконец духовой оркестр в городском саду, приняв новый облик, иными средствами, иными путями будет выполнять свои былые задачи, которые не под силу ни какому другому коллективу музыкантов.

Трудно переоценить значение и ответственность, которые легли на духовые оркестры в первые годы советской власти. Репертуары наполнялись новым современным содержанием. Но при этом оркестры свято следовали лучшим традициям, берегли от искажений великую русскую классическую музыку и зарубежные шедевры.

В довоенные, да и в послевоенные годы парки и сады Москвы и других городов являли собой настоящие центры культурной жизни, где собирались лучшие исполнительские силы. Достойное место здесь занимали военные духовые оркестры. В парке культуры и отдыха им. Горького играло несколько духовых оркестров. Коллектив военных музыкантов успешно выступал в саду «Сокольники». Звучала духовая музыка в других парках и садах столицы.

Василий Агапкин со своим оркестром заключил договор на выступления в летние сезоны в московском саду «Эрмитаж». Сама атмосфера этого уютного уголка старой Москвы, могучие тополя, словно хранители муз, полукружьем прикрывающие сад, фонари пушкинской поры – все в этом парке создавало особый настрой для восприятия искусства.

В 1934 г. оркестр под управлением В.И. Агапкина открывает летний сезон в саду «Эрмитаж» и с тех пор, снискав многочисленных почитателей своего таланта, прочно удерживает за собой право выступать в этом популярнейшем месте летнего отдыха москвичей. Весьма характерна оценка исполнительской деятельности оркестра в этот период, которую дала группа рабочих и служащих – постоянных посетителей сада. Время сохранило для нас это большое письмо, адресованное дирекции сада «Эрмитаж» и подписанное от их имени инженером Бушем. Чувствуется, что авторы письма – тонкие ценители исполнительского искусства духового оркестра, в репертуар которого входили произведения не только эстрадного жанра, но и сложнейшие симфонические полотна. Вот строки из этого письма: «…Признаем и констатируем исключительно вдумчивую высокохудожественную трактовку дирижером тов. Агапкиным классических музыкальных произведений таких композиторов-гигантов, как Глинка, Чайковский, Бородин, Глазунов, Шопен, Вагнер, Шуберт, Верди, Россини, Вебер, Леонкавалло и др. Учитывая, что многое из репертуара этих непревзойденных мастеров музыки представляет собой весьма серьезные трудности для его исполнения именно духовым оркестром, нельзя не сказать, что это исполнение под талантливым руководством и управлением тов. Агапкина стоит на большой художественно высоте, отличаясь неизменным блеском и особой тщательностью своей отделки со всеми музыкальными тонкостями и нюансами. Общая гармония звучания оркестра, показательная сыгранность, его динамика и в то же время ласкающая мягкость наряду с абсолютно правильной передачей оркестром замысла автора музыкальной пьесы при филигранной отделке каждой ноты – все это, вместе взятое, говорит само за себя и ни в каких добавочных комментариях не нуждается.

Произведения композиторов так называемого легкого жанра, как например, Вальдтейфеля, Иоганна Штрауса и др., также подаются слушателю тов. Агапкиным с общим чарующим изяществом, в котором всякая отдельная музыкальная фраза являет собой образец виртуозного мастерства, высокого музыкального вкуса и культуры.

Такой же оценки заслуживает и исполнение оркестром фокстротов, блестящая, эффектная, ритмически легкая передача коих неизменно доставляют слушателям бодрящее удовольствие.

Словом, из всех многократно слышанных нами духовых оркестров, играющих в летних театрах отдыха Москвы, оркестру тов. Агапкина по твердо завоеванному им праву принадлежит, безусловно, первое место.

Мы должны оговориться, что этот наш вывод сделан нами не случайно, а на основе длительного трехлетнего знакомства с игрой этого оркестра в «Эрмитаже» и, конечно, соответствующего критического анализа…»

Да простит меня читатель за столь длинную цитату, но строки эти донесли до нас эмоциональное непосредственное мнение реальных свидетелей-очевидцев, так искренне передавших свое впечатление от тех незабываемых праздников музыки. Видно, слишком велика была любовь людей к духовому оркестру Агапкина, что не поленились они взять перо в руки. Кстати, благодаря подобным письмам в жизни делается много хороших, добрых дел. Так случилось и на этот раз.

Письмо заканчивалось двумя предложениями, которые, как показало время, были полностью осуществлены. Во-первых, высказывалось пожелание «выстроить на территории сада для игры оркестра специальную эстраду-раковину с местами подле нее для сидения публики, дабы дать ей возможность сосредоточенно, с удобством слушать приятную музыку…». И, во-вторых, закрепить за «Эрмитажем» оркестр тов. Агапкина на будущие летние сезоны «как снискавший себе общее уважение и искреннюю признательность всех многочисленных посетителей сада…».

Уже к следующему сезону 1937 г. была готова эстрада-раковина, гармонично вписавшаяся в общий ансамбль старинного сада.

А оркестр Василия Ивановича завоевывал сердца все новых и новых слушателей «Чуть ли не вся Москва ходила его слушать, – говорил Георгий Николаевич Прусаков, – концертмейстер в оркестре В.И. Агапкина в период с 1937 по 1941 г. Прусаков пришел из оркестра Федора Иосифовича Николаевского, русского советского музыканта, дирижера Образцового оркестра Высшей пограничной школы.

Николаевский и Агапкин были неразлучными друзьями, их объединяла прежде всего общность музыкальных интересов и в целом жизненных позиций. Это были подлинные носители высокой культуры, люди, бескорыстно преданные большому искусству, для которого именитость и ранги не имели значения.

Николаевский, уже будучи полковником, известным дирижером, заслуженным главой большого оркестра, вечерами, переодевшись в театральный сюртук, спешил со своим кларнетом в Большой театр и в качестве уже не руководителя, а рядового музыканта садился в оркестровую яму и с упоением играл своем любимом инструменте. Это был музыкант до мозга костей, и играл он до последних дней своей долгой и удивительной жизни.

Георгий Николаевич Прусаков гордился тем, что целых пять лет учился и работал у такого дирижера и музыканта, как Федор Иосифович Николаевский. Придя в оркестр Агапкина, он обогатил музыкальную палитру коллектива новыми интересными красками.

И вот передо мной сам Георгий Николаевич – человек высокого роста, подвижный, с чистым светлым взглядом необычайно живых глаз. Одет в воинскую защитного цвета рубашку, по-армейски собран. Человек уже весьма почтенного возраста, иногда здоровье подводит, сердце пошаливает, но он без работы обойтись не может. В свои 80 трудится, исправно и регулярно идет в Академию имени Фрунзе на репетиции оркестра и садится к роялю.

Мы беседовали в маленькой комнатке, заваленной нотами и книгами, где со стен смотрят портреты музыкантов. Мебель – самая простая, и как предмет первой необходимости – старое фортепиано, сопровождавшее музыканта всю жизнь.

Приятное удивление у меня вызвал громкий, по-дикторски четкий, слегка категоричный голос Георгия Николаевича, никак не вязавшийся с его возрастом. Меня интересовала фигура Агапкина и как музыканта, и как человека. Но мы заговорили об «Эрмитаже», и беседа, начавшись с этой темы, незаметно перешла на другие, о которых я, кстати, не подозревал. Неожиданно приоткрылось мне совершенно новое понимание некоторых событий и людей, связанных с Василием Ивановичем. Так бывает. Пойдешь за медью,а найдешь золото.

– Да, «Эрмитаж» был целой эпохой, – заговорил Георгий Николаевич, и лицо его изнутри озарилось.

А я в этот миг подумал о том, что мой собеседник был не только уважаемым музыкантом в оркестре Агапкина, но и одним из его лучших друзей. Не случайно в день 80-летия Агапкина Георгий Николаев оказался в его тесном семейном кругу. По интонации, с которой Георгий Николаевич говорил об Агапкине, по тому, как он весь загорался, я понял, что в каждом его слове – частица собственной жизни и что воспоминание об этом человеке ему необыкновенно дорого.

– В «Эрмитаже» Василий Иванович играл очень многое, – Георгий Николаевич задумался, – увертюру к опере Бородина «Князь Игорь», «Камаринскую» Глинки, гопак из оперы Мусоргского «Сорочинская ярмарка», увертюру к опере «Руслан и Людмила»… Что было под силу симфоническому оркестру, исполнял духовой оркестр… Дирижер Николай Семенович Голованов, часто приезжавший слушать игру оркестра, как-то после концерта сказал: «Ну, Вася, крепко у тебя все звучит».

На концерты Агапкина приходили композиторы, дирижеры, певцы – Н.П. Иванов-Радкевич, Р.М. Глиэр, С.А. Чернецкий, Л.О. Утесов, В.В. Небольсин, В.С. Рунов, Н.Я. Мясковский, А.Я. Мещеряков, А.Ш. Мелик-Пашаев, А.И. Орлов. Это была большая семья музыкантов, в творчестве которых органически сочеталось наследование традиций классики и искание нового. Это были люди, сплоченные чувством товарищества, приверженности общему делу. Быть может, чаще других посещал сад «Эрмитаж» 30-летний Виктор Сергеевич Рунов, только что назначенный дирижером оркестра военного училища и старательно перенимавший тонкости дирижерского искусства. Агапкин ценил этого музыканта, всячески способствовал становлению, мужанию его таланта – как дирижерского, так и композиторского. Позже включал в репертуар своего оркестра руновские марши.

Но и сам Василий Иванович продолжал учиться, чтобы творчески не иссякнуть, не выдохнуться. Воспитывая больших музыкантов, Агапкин не гнушался перенимать полезное для себя у более молодых музыкантов, в том числе и у подчиненных ему по службе.

Как-то Георгий Николаевич сделал оркестровку песни «О неизвестном любимом» с пластинки и решил показать Агапкину. Василий Иванович куда-то торопился и на ходу бросил кратко: «Перепиши на голоса». А потом спокойно, внимательно прослушал, что же получилось. И вдруг сказал по-доброму, не видя в том ничего для себя зазорного: «А придется поучиться у тебя! Какой аккорд лучше? Как сделать интереснее?» С тех пор он действительно стал приходить домой к своему концертмейстеру, молодому тогда еще человеку.

Он любил ходить на концерты коллег и даже на репетиции. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как работает с оркестром Всесоюзного радио Александр Иванович Орлов. Василий Иванович отмечал способность глубокого проникновения в тему, прекрасную технику музыкантов. Этого же добивался и от своего оркестра.

– Василий Иванович, – продолжает свой рассказ Георгий Николаевич, – был тонким интерпретатором с великолепной фразировкой и нюансировкой. Отшлифовывал каждую деталь, каждый штрих. Он «гонял» по партиям, придирался к каждому звуку, отчеканивал каждую музыкальную фразу. Как сам учился, как сам добивался совершенства, так того же требовал от других.

А в результате многое из классического репертуара стало доступно его оркестру. Увертюра «Летучая мышь» Иоганна Штрауса у Агапкина буквально летела с легкостью птицы, с первозданной чистотой звучали «Сказки венского леса», светлые, прозрачные интонации в вальсе «Каприс» Антона Рубинштейна, танцы из оперы Глинки «Иван Сусанин»: мазурка, краковяк, полонез, «Приглашение к танцу» Вебера… Легкость, но никакой легковесности, свобода исполнения, но никакой вольности, никакой трактовки, искажающей ткань произведения.

А с какой звуковой живописностью исполнялся русский трепак! Виделось, как сходятся танцующие в хороводе, плавно, неспешно слышались хороводные, песенные интонации. Воображению рисовалась картина народного гуляния, поданная на одном дыхании, задорно, с русским размахом.

Когда оркестр под управлением Агапкина шел по улице, люди, оказавшиеся рядом, и стар и млад, невольно начинали тоже идти с ним в ногу, заражаясь ритмом острым, подбадривающим.

Но прервем ненадолго рассказ Г.Н. Прусакова, чтобы подробнее остановиться на новых направлениях деятельности оркестра.

Коллектив работает интересно, упоенно. Записывается на радио, в студиях звукозаписи. Именно в этот период были записаны на пластинки обработки популярных мелодий «Катюша» и «Цыганочка», марш на белорусские темы Жельвинского, «Петушки» И. Яковлева, вальс-бостон «Мой друг» П. Скворцова, марш «Искра» Румора и многое другое. Записал Василий Иванович на пластинки и некоторые собственные сочинения этого времени – польку «Веселый отдых» с интересной аранжировкой, два вальса, «Ночь над Москвой» и «Раннее утро», произведения глубоко лирические, продолжающие развитие темы любви к человеку, которая так самобытно прозвучала в ранних вальсах композитора «Волшебный сон» и «Сиротка».

Композитор на творческом подъеме. Находясь в водовороте музыкальной жизни столицы, он чутко реагирует на новые веяния и течения. В те годы все большее распространение получал у нас джаз. Это направление эстрадной музыки встречало сопротивление со стороны людей, считающих увлечение джазом влиянием Запада, культурой низкопробного сорта.

Василий Агапкин, по своему существу вдохновенный лирик в музыке, воспитанный на русской классике, не сразу и бесповоротно стал ратовать за джаз. Что-то претило ему в этой музыке, но что-то приходилось и по душе. «Нельзя отвергать только потому, что мы не привыкли к такого рода сочинениям, – думал он. – Джаз – это музыка, идущая от негритянской культуры. Сейчас ее играют в мире, она стала распространенным жанром, она нравится людям. И ему, современному музыканту, не годится, подобно страусу, закапывать голову в песок». Агапкин хочет разобраться в этом направлении, не пройти мимо нового музыкального явления.

И Агапкин слушает пластинки, бывает на концертах джазовой музыки. Он отмечает, что такие большие симфонические оркестры с мировым именем, как оркестр Эллингтона, исполняют сложные джазовые пьесы. Сложным был и вокальный джазовый репертуар оркестров.

Однако ближе ему оказался наш джаз, где больше использовалась народная музыка и народные танцы. Не единожды слушал Агапкин джаз под руководством Леонида Утесова. По тому, как привлекало зал выступление этого коллектива, он убедился, что джаз нельзя отвергать, что он и у нас пробивает себе широкую дорогу. Ведь сумел же Леонид Утесов найти собственный оригинальный подход к этому своеобразному жанру. И такой истинный джаз имеет право на жизнь, приходит он к выводу.

Агапкин относился к джазу так же серьезно, как к симфонической музыке. Именно в этом и крылся секрет быстрого и легкого переключения с классики на джаз и наоборот. Агапкин делает ряд переложений музыки Гершвина, Цфасмана, Ашкенази. Привнесение в репертуар джазовой музыки открывало новые неизвестные доселе возможности духового оркестра. В оркестре появляются и новые инструменты: банджо, гитара, аккордеон, саксофон. Выделилась целая джазовая группа. Дух творческой серьезной работы царил в ней. Джаз дал возможность выходить на более продолжительные и смелые импровизации, активнее использовать переклички инструментов. Стало обычным, скажем, соперничество или «дуэли» двух инструментов. И хотя в общий репертуар оркестра вошло не так много джазовых композиций или переложений (основу составляла по-прежнему классика), все же и они привнесли в исполняемую музыку новые своеобычные краски.

Издавна замечено – не самое важное, в каком жанре сочиняется и исполняется музыка, лишь бы она была хороша. Жанр, в котором работает композитор или который избирает исполнитель, скорее всего, зависит от склада характера.

Василий Иванович делает новые и новые оркестровки в джазе. Были пробы и эксперименты. «Камаринская» Глинки, «Жизнь артиста» Штрауса и многие вещи Дунаевского, Минха пробуются в джазовой манере. Но композиторский замысел при этом оркестром, воспитанном на классической музыке, не нарушался. Использовались отдельные джазовые элементы, ритмы. Именно поэтому естественно воспринимался шедший следом в концертной программе, допустим, финал 4-й симфонии Чайковского.

Однако вернемся к беседе с Георгием Николаевичем Прусаковым – старейшиной агапкинского оркестра, как величают его товарищи.

Как звучал джаз и легкая оркестровая музыка у Агапкина, можно судить по одному лишь факту, рассказанному Георгием Николаевичем.

Шел 1938 г. В Кремле предстоял очередной правительственный прием. Нужно было пригласить оркестр с танцевальным репертуаром. Об агапкинском оркестре знали как о духовом. На пластинках агапкинцы записывали и фокстроты, и вальсы, и разные вещи в танцевальных ритмах. Выяснилось, что есть в оркестре джазовая группа. Так что открылись новые возможности оркестра.

Прослушали раз-другой. Остались довольны и репертуаром и игрой. Итак, выбор однозначно пал на оркестр Василия Ивановича.

– И вот мы, – оживляется пуще прежнего Георгий Николаевич, – в своей парадной одежде комсостава с портупеями, отутюжены, в гордом, приподнятом настроении явились в Георгиевский зал Кремля.

Во время первой же игры в перерыве, когда оркестранты сошли с эстрады, подходит ко мне Василий Иванович и говорит полушепотом:

– Жорж (так звал меня Агапкин), Жорж, здесь на вечере присутствует один человек, он попросил ему саккомпанировать.

– Можно попробовать, – отвечаю, не подозревая, кто же этот человек.

И тут вижу: подходит к нам Климент Ефремович Ворошилов, протягивает мне руку, улыбается:

– Давайте знакомиться, Ворошилов.

Я слегка оторопел, но не растерялся, жму руку, говорю:

– Здравствуйте, Климент Ефремович, вас знает вся страна. Чем вы нас порадуете? (А про себя подумал, грешным делом, наверное, пение-то у него домашнее, не больше.)

И вдруг Ворошилов вынимает клавир – Чайковский, ария Германа из «Пиковой дамы» – и с ходу как начал петь чистейшим драматическим тенором «Я имени ее не знаю…». Потом следом другую арию – «Прости, небесное созданье» и, наконец, не дав опомниться, «Что наша жизнь…» в си мажоре, и как взял верхнее си – десять потов с меня сошло. И уже дальше на «бис» романсы Чайковского, Рахманинова… Вот вам и маршал Ворошилов, думаю. Да ведь он из луганских слесарей, а каков певун!

Не раз еще приглашался в Кремль Агапкин со своим оркестром. Не раз его рослая статная фигура замирала в напряженном ожидании готовности оркестра. Волевой жест руки, и начиналась работа, которую можно уподобить ваянию прекрасного…