Души детей – это незанятые окопы, и если их не займем мы, их займет наш противник.

В 1928 г. В. Агапкин направляется на работу в Болшевскую коммуну…

Однако перед тем как рассказать о многотрудной и чрезвычайно интересной миссии Василия Ивановича в деле воспитания болшевских коммунаров, думается, следует коснуться предыстории зарождения коммун в республике Советов.

Тяжелое наследство оставила нашей стране Гражданская война. Разруха, голод, болезни, многие тысячи загубленных жизней. После окончания войны в полный рост встала проблема беспризорников. Более четырех миллионов немытых, нечесаных и голодных, с болезненно горящими глазами мальчишек и девчонок бродяжничали, скитались без дела и часто становились на преступный путь.

Быть ли терпимым к их образу жизни – воровству, хулиганству, в сущности, преступным действиям? Как их исправить? Быть может, посадить за решетку подростков, добывающих себе на хлеб незаконным путем? Разные были мнения, разный подход к разрешению нелегкой проблемы. Некоторые убежденно считали панацеей от этого бича времени, детской преступности, суровое наказание, даже за мелкие проступки. Наказание виновных, невзирая на их возраст, ибо зло, по мнению сторонников этой позиции, можно пресечь на корню, не дать ему разрастись, только применяя жесткие меры.

Совершенно иного мнения придерживались сторонники мягкой борьбы с беспризорностью, суть которой изложил Ленин еще в 1920 г. в конспективной работе «О суде над несовершеннолетними». На вопрос что делать, как бороться с детской преступностью, был краткий ответ: «Суды и тюрьмы портят». Следующий тезис заключал в себе вопрос: «Психологию детей кто знает?» В последнем тезисе обозначено, что нужно делать: «Особые заведения».

Что это за особые заведения, о которых было написано в статье?

Идея заключалась в том, чтобы создать коммуны для детей и подростков. Сторонники идеи были против наказания, особенно в отношении детей, совершивших незначительные проступки. Они считали, что в таких случаях тюрьмы как раз создают условия для вызревания настоящих преступников, рецидивистов. Не суровость наказания, а его неотвратимость и максимальное использование метода убеждения, – таков был подход к этому вопросу.

Эти принципы суждено было осуществить на практике Феликсу Дзержинскому. Уже в 1925 г. Дзержинский горячо взялся за создание коммун – закладывались первые кирпичики огромной воспитательной работы. Решено было ненасильственно, по добровольному желанию поселить беспризорных детей в специально построенный и оборудованный для них городок. Не в колонию, в именно детский городок. Перевоспитание трудом в нормальных человеческих условиях, таких, которые бы позволили маленьким гражданам страны жить полнокровной, полноценной жизнью.

Вставал вопрос, где все это можно организовать. Остановились на Болшеве под Москвой. Место удобное и для работы и для отдыха. Кругом сосновый лес да деревеньки, а столица рядом. В этих лесах еще в царское время в деревушке Костино скрывался в домике от преследования царских властей Дзержинский, по его совету в январе – марте 1922 г., когда готовилась контрреволюционная акция против советского правительства, тайно жил Ленин. Дзержинский сказал, что здесь и будет построена первая коммуна. В Болшеве, подле ставшей легендой деревни Костино.

Чтобы полнее представить себе картину тех дней, понять, как все происходило в жизни, я отправился в Болшево. Там и состоялась моя встреча со старейшиной коммуны, человеком, стоявшим у истоков поистине великого дела, одним из первых руководителей художественной самодеятельности среди коммунаров композитором Арсентием Григорьевичем Двейриным.

Человек этот поразил меня. Он встречал меня на перроне вокзала (так ему хотелось, и позже я понял, что иначе он поступить не мог), невзирая на свой преклонный возраст. «Вот с кого писать портрет старого музыканта», – подумалось тогда мне. Небольшой, коренастый, с выразительными чертами благородного лица, проникающим взглядом глубоко посаженных глаз. Особенно поражали живописно развевающиеся на ветру длинные седые волосы. С большой резной палкой в твердой руке он походил на демона, но какого-то демона доброго.

Мы медленно шли по Болшеву, и Арсентий Григорьевич беспокойно и от этого с легкой одышкой неумолчно рассказывал. И столько души и волнения вкладывалось в этот рассказ, что я, честно говоря, даже побаивался за его здоровье… Не спеша брели мы вдоль улиц, построенных самими коммунарами. По обеим сторонам стояли крепкие, как боровики после дождя, в основном четырехэтажные кирпичные дома. Это были жилые и фабричные здания. Вот больница, фабрика-кухня, прачечная, баня, дальше стадион, – целый городок, построенный добротно, со вкусом. Эти, казалось бы, немудреные постройки заключали в себе особую притягательную силу. Ведь они были сделаны детскими руками! Хотелось потрогать их, зайти внутрь, осмотреть все до мельчайших деталей. Так бы и прошел мимо подлинного чуда, не знай, какие страницы живой многотрудной истории хранят эти вполне обыкновенные и на современный взгляд даже невзрачные строения. А сколько вложено в них детской фантазии, творческой мысли, кропотливого усердного труда!

Так и задумывалось с самого начала – предоставить детям максимум самостоятельности. Пусть думают, конструируют, пусть пробуют и ошибаются, но ищут верный путь с помощью старших и более опытных товарищей. Здесь, у бывших беспризорников, на территории коммуны даже милиции не было. Отданные раньше во власть стихийной беспорядочной жизни, теперь они сами следили за порядком.

Говорит мой собеседник, и глаза его становятся все ярче и живее от воспоминаний о таких близких и уже столь далеких днях его молодости…

Порядок у ребят был отменный, завидный. Когда человеку доверяют, он, что называется, выкладывается, а тем более дети, да еще оступившиеся дети, у которых ничего, кроме мрачного забитого прошлого, не было позади. Многих ребят брали из тюрем или после облав на беспризорников. Но никто их насильно в коммуну не тянул. Давали им возможность сравнить свою непутевую жизнь с такой, о которой они даже и мечтать не могли. Дети видели: здесь хорошо кормят, одевают, даже деньги платят – только трудись в радость на самого же себя. И они шли в коммуну, учились, работали, строили. Сами были и поварами, и строителями, и дружинниками, и официантами. Своим положением ребята дорожили. Из тысяч коммунаров лишь единицы пытались убежать. Их никто не задерживал, но позже они сами возвращались назад с повинной и вновь жили, работали в коммуне наравне со всеми.

А работа кипела – дружная, энергичная, наступательная. Заканчивалось строительство. Прямо на глазах в душистом сосновом лесу выросли здания общежитий, чуть поодаль фабрики – трикотажная, обувная, по изготовлению лыж.

Мой собеседник задумался. Видно было, что ему не терпится заговорить о событиях более близких ему и дорогих. Но никак не мог он подступиться к ним, слов почему-то не находил.

Работа не была той единственной формой воспитания, которую предполагала идея коммуны. Была и вторая, не менее важная сторона дела – духовная. Чем занять свободное время коммунаров, что может их зажечь и способствовать росту духовно-нравственному? Ответ, правильность которого подтвердила жизнь, был найден: музыка, и через нее – приобщение к подлинному высокому искусству. Даже таких далеких, казалось бы, от духовного мира ребят. Но души их не огрубели, они были доверчиво открыты навстречу свету, знанию, прекрасному.

В коммуну стали приезжать люди искусства. Приехал Василий Иванович Агапкин. Приехал композитор Васильев-Буглай – автор песни «Как родная меня мать провожала». Кстати, этого человека пригласил в коммуну Василий Иванович. И не случайно. Много общего было в судьбе двух музыкантов, посвятивших себя одному делу в жизни.

Перекрещиваются пути-дороги. С Дмитрием Степановичем Васильевым-Буглаем знакомство состоялось еще в Тамбове. Любил Василий Иванович слушать самодеятельный народный хор, помощником дирижера и пианистом которого был тогда Дмитрий Степанович. Потянулись музыканты друг к другу. Завязались дружеские отношения. Это он, Агапкин, утешал своего товарища, когда тот в 1911 г. не поступил в Московскую консерваторию по классу сольного пения. А в 1915-м провожал Васильева-Буглая на службу в армию в Тифлис, где когда-то служил и сам. Вместе они помогали разить своим боевым искусством врага – антоновские банды в тяжком 21-м. Через год в августе они почти одновременно уехали из Тамбова. Спустя две недели после прощального бенефиса агапкинского оркестра отправился в Москву и Дмитрий Степанович. В 1922–1925 гг. судьба вновь сводит их вместе, теперь уже на почве военного дирижерства, когда Васильев-Буглай работал в военной школе имени ВЦИК…

«К приезду этих двух больших музыкантов, – вспоминает Арсентий Григорьевич, – общая культура детей коммуны была в эмбриональном состоянии. О чем говорить, если любимой песней ребят была «Щи горячие». Конечно, «репертуар» ограниченный. А задача стояла большая, долговременная. Создать самодеятельность, поднять культуру ребят, привить эстетический вкус, силой искусства помогать воспитанию настоящих людей, граждан своей Отчизны».

Многие взоры были прикованы тогда к этому новому делу. Сама жизнь должна была доказать правильность идеи. За состоянием воспитательной работы пристально следил М. Горький, который сам любил посещать коммунаров. Здесь бывали А.Н. Толстой, К.Е. Ворошилов, С.М. Буденный, зарубежные известные писатели – Б. Шоу, А. Барбюс, Р. Роллан. Однако принимать таких гостей сразу не решались, да и не могли. Встречи произошли позже, когда было что показывать. Сейчас же нужно было начинать практически с нуля. Работа поначалу шла медленно, мучительно трудно. Результаты ее сказывались не сразу, постепенно. Но вот шаг за шагом появляются духовой оркестр и оркестр народных инструментов, хор и танцевальная группа, драматическая студия и «неаполитанский» оркестр, акробатический кружок и джаз. В каждом оркестре или студии по 80—100 человек. Коммунары полны воодушевления, с огромной радостью идут на репетиции, жадно ловя каждое слово педагогов. Ребята захвачены целиком, не хотят расходиться, остаются допоздна.

К коммуне Василий Иванович тянется с такой же душевной силой, как к дому. Он знает, какими гранями таланта может засверкать эта на первый взгляд серая, безликая масса детей, если серьезно взяться за дело, если увлечь их своим примером. Волею злой судьбы эти дети оказались без дома, сиротами. Отцы и матери многих из них сражались на фронтах Гражданской войны и пали в борьбе за советскую власть. Вырвать заплутавшихся подростков из омута очерствелости и бескультурья – его долг. К каждому из них нужен подход, человеческая ласка, которой они были обделены. Их защитит доброе человеческое слово, а не окрик, и сознание их скорее воспримет доверие, помощь, чем палочную дисциплину. Он сам из таких же вот мальчуганов, сам круглый сирота, испытавший и голод, и нищету, и страдания. Как же ему их не понять, оказаться глухим к чужому несчастью? Как же не быть им отцом и матерью? Кто же, кроме него, подберет ключ к их истерзанному нуждой и горем, легко ранимому детскому сердцу? Да, дурные наклонности преодолеть нелегко, но он сделает все, чтобы их погасить. Он добьется, чтобы в детях раскрылось все лучшее и доброе, чем одарила человека природа.

Дети отвечали своему учителю взаимным чувством любви и признательности. Оркестр креп. Ребята набирались грамотности. Они не пропускали занятия и шли за советами к нему не только по музыкальной части, но и по самым насущным и жизненно важным вопросам. Тянулись к Василию Ивановичу, как подсолнухи к солнцу.

Мало кто покидал коммуну, достигнув уже вполне самостоятельного возраста. Многие женились (работал специальный Совет коммунаров, который решал, разрешить ли жениться или нет), обзаводились семьями, рожали детей, своими же руками строили себе семейные квартиры, переселялись в них из общежития, работали на своих фабриках и навсегда оставались в Болшеве, приютившем их в самую трудную минуту жизни.

Наверное, в такой привязанности к коммуне не последнее место принадлежало музыке. А для некоторых музыка стала главным делом в жизни, любимой и единственной профессией. Из учеников Агапкина 8—10 воспитанников выросли в дальнейшем в профессиональных музыкантов. Несколько человек он взял к себе в оркестр, они окончили военно-дирижерский факультет Московской консерватории и стали дирижерами.

Коллектив оркестра коммунаров складывался не сразу. Это был длительный процесс. Терпеливость и отеческое отношение Василия Ивановича к ребятам, его удивительная способность никогда не ущемлять чувство собственного достоинства человека благодарно отзывались в работе. Он ценил увлеченность, даже страстность в труде. Когда видел в ученике стремление достигнуть большего, не ограничиваясь рамками заданного, не жалел похвал и комплиментов. Главное, чтобы ребята поверили в свои силы, воодушевились. Тогда, считал Василий Иванович, в человеке возникнет желание оправдать слова, сказанные порой в его адрес авансом.

Воспитанники постепенно становились грамотными музыкантами. Оркестр брался за все более сложные произведения. Музыкально одаренные ребята пробовали себя в композиции.

Арсентий Григорьевич вспоминает интересный спор, который зашел между воспитанниками и Василием Ивановичем Агапкиным после одной из репетиций. Спор этот свидетельствовал и о возросших духовных запросах коммунаров, и о возмужании в них чувства гражданственности. Один из подающих надежды музыкантов трубач Илюша Петров[5] однажды в тесном кругу оркестрантов за чашкой чая спросил Василия Ивановича, как сделать музыку современной? Разговор затронул присутствующих ребят. Видно, эта тема жила в каждом из них, и многие самостоятельно искали ответы на подобные вопросы.

По словам Арсентия Григорьевича, Агапкин не торопился с ответом. Протяжно затянулся папиросой (тогда еще он не бросил курить), медленно выпустил дым, прищурил глаза, как бы в этом напряженном раздумье извлекая из себя тот глубинный пласт мыслей, который, как бесценную руду, сейчас надо выдать на-гора. Но сказал просто, без тени напускного глубокомыслия, своим глуховатым, низким и вместе с тем сильным голосом:

– Умом, духом своим надо чувствовать. Вам хочется поднять народ. Чем вы можете поднять дух народа? Честным отношением к жизни. Берите факты из жизни. Вот, к примеру, погибшие товарищи были. Я много потерял друзей и в 18-м на Западном фронте, и при разгроме антоновского мятежа под Тамбовом. Шопен написал похоронный марш, И вы напишите. Но напишите так, чтобы не только оплакивать товарищей, а еще и поднять революционный дух. Чтобы чувствовалось, что вы современный человек, живете вместе с народом.

* * *

1932 г. Новой крупной вехой для музыкантов коммуны явился смотр художественных коллективов коммун страны в Москве в Большом зале консерватории. Это был истинный смотр творческих сил, способностей, дарований юных музыкантов. Дирижировал на смотре Ипполитов-Иванов, не счел для себя это делом зазорным, наоборот, гордился выпавшей на его долю почетной миссией.

Две недели подряд шли концерты бывших малолетних преступников, босяков и бродяг. Исполнялись произведения классиков и современных композиторов. Концертная программа называлась символически «Перековка». Безупречный внешний вид, умение артистично красиво держаться на сцене абсолютно не выдавали босого, беспризорного прошлого музыкантов. Но поражало не только это. Поражало исполнительское мастерство, музыкальная культура, интеллектуальная целеустремленность. Это была действительно перековка.

Музыканты Болшевской коммуны завоевали симпатии зрителей. Духовой оркестр неоднократно на «бис» исполнял «Марш коммун». Можно себе представить, какой радостью, неподдельной гордостью светились глаза Василия Ивановича. Его ученики, ярко выступившие на большой сцене и до слез трогавшие зал своим искусством. А ведь не так давно, думал он, каких-то пять-шесть лет назад, они не знали азов, не знали элементарной нотной грамоты. Поднялись от блатных песенок до серьезной музыки. Но самое главное то, что эти почти потерянные люди поверили в свои силы, почувствовали себя настоящими хозяевами своей страны и своей судьбы…

И снова будни, учеба, работа, репетиции. Встречи с замечательными мастерами искусства.

С особенной теплотой и искренностью отзывались о деятельности болшевских коммунаров А.В. Нежданова, Н.С. Голованов, С.С. Прокофьев, Р. Роллан. Как к своим собственным детям, много раз приезжал в коммуну Максим Горький.

– В одну из таких встреч, – вспоминает Арсентий Григорьевич, – Горькому подарили трикотажное белье, сделанное здесь же, на фабрике, руками коммунаров. Алексей Максимович оторопел немного от неожиданности, а затем, заразительно засмеявшись, сказал:

– Ну вот, раньше раздевали, а теперь одевают.

Горький любил духовую музыку и на концертах не раз повторял: «Какая красотища!» Он старался выполнить любую просьбу о помощи воспитанникам, с которой обращался к нему Василий Иванович и другие наставники. С огромным уважением относился Горький к Агапкину, всем чем мог поддерживал ту колоссальную и порой незримую работу, которую вел музыкант.

Постепенно дело в коммуне налаживалось. Мальчишки и девчонки, бывшие беспризорники, становились взрослыми людьми, работящими, вместе со всей страной устремленными в будущее.