Они вернулись в квартиру Арины далеко за полночь. Улицы уже опустели, и только редкие такси шуршали шинами по асфальту. В баре остался запах горелого полотенца, два пустых бокала из-под «Голубой лагуны» и тишина. Та особенная тишина, которая наступает после важных слов.

Арина открыла дверь и первой вошла в квартиру. Дэн за ней. Он закрыл дверь на замок медленно, с тихим щелчком, который прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета. Или как точка в конце предложения. Или как обещание.

В квартире было темно, только уличный фонарь за окном рисовал на стене желтые прямоугольники. Вентилятор на потолке все еще лениво вращался, перемешивая теплый августовский воздух. Герань на подоконнике пахла лимоном. И где-то в углу, в своем террариуме, тихо прорастали семена ризантеллы. Подземной орхидеи, которая еще не знала, что сегодня ночью что-то изменится не только в ее субстрате.

Арина повернулась к Дэну. Он стоял у двери и смотрел на нее не двигаясь, не говоря. В полумраке его глаза казались совсем темными, но она знала их настоящий цвет. Цвет крепко заваренного чая. Цвет кофе, который он варил ей каждое утро. Цвет всего, что стало ей дорого за эти полтора месяца.

— Ты нервничаешь, — сказал он тихо.

— Нет, — она покачала головой — Уже нет. Там, в баре, да. А здесь нет. Здесь я дома.

— Я тоже, — сказал он и сделал шаг к ней.

Один шаг. Потом еще один. Он не спешил. Он вообще редко спешил, этот человек, который умел ждать, когда кофе прольется ровно двадцать семь секунд, когда молоко нагреется до шестидесяти пяти градусов, когда она будет готова. Он двигался к ней так, будто у них впереди была целая вечность.

Его руки коснулись ее лица. Ладони были горячими. У него всегда были горячие ладони, она заметила это еще в первый день, когда он пожал ей руку над барной стойкой. Пальцы обхватили скулы, большие пальцы легли на виски, и он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Я тебя люблю, — сказал он в ее кожу.

— Я знаю, — ответила она — Ты уже говорил.

— Я буду говорить это часто. Привыкай.

И он поцеловал ее не так, как в баре. Там был поцелуй-признание, поцелуй-прыжок в воду. Здесь был поцелуй-возвращение. Медленный, глубокий, как будто он вернулся домой после долгого путешествия и теперь узнавал знакомые черты. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он целовал ее верхнюю губу, потом нижнюю, потом уголки рта, те самые, которые она всегда кусала, когда нервничала.

Ее руки легли на его плечи, потом скользнули выше, на шею, на затылок. Она запустила пальцы в его волосы и слегка потянула, высвобождая их из пучка. Резинка упала на пол. Волосы рассыпались по плечам. Длинные, чуть волнистые. Она пропустила их сквозь пальцы и почувствовала, как он выдохнул горячо и прерывисто ей в губы.

— Тебе идет, — прошептала она.

— Что?

— Быть без резинки. Ты похож на пирата. Или на поэта.

— Я бармен.

— Бармен-пират-поэт. Мой любимый гибрид.

Он усмехнулся и снова поцеловал ее, на этот раз глубже. Его руки скользнули с ее лица вниз по шее, по плечам, по рукам. Он касался ее так, будто изучал рельеф незнакомой местности. Каждый изгиб. Каждую косточку. Каждую родинку. У нее была родинка на левом плече. Он помнил, он заметил ее еще в тот день, когда учил ее темперовать кофе. Тогда он едва удержался, чтобы не коснуться ее. Теперь не удерживался.

— Я хочу тебя, — сказал он, отрываясь от ее губ, и голос его был ниже обычного — Но я не хочу торопиться. Если ты не готова, то мы можем просто лечь спать. Я могу просто обнимать тебя. Мне этого достаточно.

— Дэн.

— М?

— Я готова. Я была готова, наверное, с того дня, когда ты научил меня рисовать сердечко на кофе.

— Это было «абстрактное сердечко».

— Это был ты, — сказала она — Ты стоял за моей спиной, держал мою руку и дышал мне в затылок. И я уже тогда знала.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом взял ее за руку нежно, но уверенно, и повел в спальню. Они шли через темную квартиру, и их тени двигались по стенам, как два дерева, сплетающиеся кронами.

В спальне было светлее. Фонарь за окном светил прямо на кровать. Арина остановилась и вдруг почувствовала, как сердце начинает биться чаще. Не от страха. От предвкушения.

Дэн встал напротив нее. Положил руки ей на плечи.

— Можно? — спросил он, берясь за край ее платья.

— Можно.

Он поднял платье вверх. Медленно, сантиметр за сантиметром. Ткань скользнула по ее бедрам, по талии, по груди, зашуршала над головой и упала на пол. Арина осталась стоять перед ним в одном белье. Простом, хлопковом, без кружев и претензий. На секунду она почувствовала укол неловкости. Надо было надеть что-то более красивое, более сексуальное, более...

— Ты прекрасна, — сказал он, и неловкость исчезла.

Он не раздевал ее дальше. Вместо этого он начал целовать ее плечи. Его губы двигались по ее коже, оставляя влажные дорожки. Ключицы. Шея. Ямочка между ключицами, где пульс бился чаще всего. Он задержался там. Целовал, слегка прикусывал, проводил языком. Арина закрыла глаза и откинула голову назад.

— Ты дрожишь, — прошептал он в ее кожу.

— Это, потому что ты... — она не договорила. Он коснулся губами мочки ее уха, и слова растворились в выдохе.

— Я что?

— Ты всё это.

Он спустился ниже по груди, по животу. Его пальцы скользнули по ее спине и нащупали застежку бюстгальтера. Он справился с ней не сразу, потребовалось несколько секунд и тихое «черт, как это работает». Арина рассмеялась, и этот смех снял последние остатки напряжения.

— Прости, — пробормотал он, улыбаясь — Я давно не практиковался. С женщинами, которые носят белье.

— А с какими практиковался?

— С кофемашинами. У них нет застежек.

Она снова рассмеялась и помогла ему. Просто потянулась за спину и расстегнула застежку сама. Бюстгальтер упал на пол, и она осталась обнаженной до пояса. Дэн замер. Его руки зависли в воздухе, будто он боялся прикоснуться к чему-то слишком ценному.

— Можно? — снова спросил он.

— Ты каждый раз будешь спрашивать?

— Каждый раз, — серьезно сказал он — Пока ты не скажешь, чтобы перестал.

Он коснулся ее груди. Сначала кончиками пальцев, едва ощутимо, как касаются лепестков. Потом всей ладонью. Его руки были большими и теплыми, и они идеально обнимали ее, как будто были созданы именно для этого. Он провел большим пальцем по соску, и Арина тихо ахнула.

— Хорошо? — спросил он.

— Да. Продолжай.

Он наклонился и поцеловал ее грудь сначала одну, потом другую. Его губы были горячими, язык мягким, и каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри, в самом низу живота, горячей пульсирующей волной. Она запустила пальцы в его волосы и прижала его голову ближе.

— Ты слишком одет, — выдохнула она.

— Это поправимо.

Он выпрямился и начал расстегивать рубашку. Пуговицы поддавались одна за другой, и Арина смотрела, как открывается его тело: плечи, грудь, живот. Татуировки, которые она видела раньше только на предплечьях, уходили выше, на плечи, на левую сторону груди. Геометрические узоры, линии, которые переплетались и расходились, как ветки деревьев.

— Что это? — она коснулась пальцем рисунка на его груди.

— Мировое древо, — сказал он — Иггдрасиль. Я сделал его, когда мне исполнилось двадцать пять. Символ связи всего со всем. Корни в прошлом, крона в будущем. А ствол настоящее. То, что между.

— Красиво.

— Ты красивее, — он взял ее руку и поцеловал ладонь — Вообще самая красивая.

— Ты льстец.

— Я реалист. Спроси мою маму, она подтвердит.

— Твоя мама сейчас спит.

— Значит, придется поверить мне на слово.

Он снял рубашку, отбросил ее в сторону и снова притянул Арину к себе. Кожа к коже. Горячая к горячей. Она почувствовала, как быстро бьется его сердце, но ровно, как метроном. Или как кофемашина, отсчитывающая двадцать семь секунд. Или как ее собственное сердце, которое колотилось где-то в горле.

Они двигались к кровати медленно, не разнимая объятий. Дэн сел на край и потянул ее за собой. Она встала между его колен, глядя на него сверху вниз. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его глазах было столько всего. Нежность, желание, удивление, благодарность. Как будто он все еще не верил, что она здесь. Что она с ним.

— Ты дрожишь, — сказала она, проводя ладонью по его плечу.

— Это, потому что ты голая, — ответил он — И смотришь на меня так, будто я что-то хорошее.

— Ты и есть что-то очень хорошее.

— Я просто бармен.

— Ты Дэн. Человек, который притворился, что ему нужна лилия. Человек, который научил меня варить кофе и говорить на языке цветов. Человек, которого я люблю.

Он закрыл глаза. На секунду. Всего на одну секунду. А когда открыл в них стояли слезы. Не пролитые, просто влажный блеск, который она заметила, потому что смотрела очень внимательно.

— Эй, — она коснулась его щеки — Ты чего?

— Ничего, — он улыбнулся — Просто... Никто никогда не говорил мне такого. Я не знал, что слова могут так... — он не договорил.

— Могут что?

— Могут сделать так больно и так хорошо одновременно.

Она наклонилась и поцеловала его в уголок глаза. Туда, где собралась влага. Соленый. Теплый. Живой.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, и его голос стал очень серьезным — Это не просто секс. Это я. Весь. Твой. Со всеми моими страхами, с моей работой, с моей мамой, с моими дурацкими привычками. Я весь твой. Если ты захочешь взять.

— Я уже взяла, — сказала она — В тот самый день, когда ты пришел за лилией. Я просто еще не знала об этом.

И она поцеловала его глубоко, жадно, отдавая все, что у нее было. Он ответил тем же.

Дальше пошло быстрее. Одежда летела на пол. Его джинсы. Ее белье. Они двигались синхронно, как будто репетировали это годами, хотя на самом деле все происходило впервые. Он лег на спину и потянул ее на себя, и она оказалась сверху, упираясь ладонями в его грудь. Татуировка Иггдрасиля была прямо под ее пальцами: корни, ствол, крона. Настоящее между прошлым и будущим.

— Ты уверена? — спросил он, и его руки легли на ее бедра.

— Абсолютно.

— Тогда иди ко мне.

И она пошла медленно, давая себе привыкнуть. Он был внутри нее, и это было странно и правильно одновременно. Как будто два пазла наконец сошлись. Как будто букет, который она собирала вслепую, вдруг обрел форму.

Она начала двигаться. Сначала медленно, пробуя ритм. Он двигался вместе с ней, встречая каждое ее движение. Его руки блуждали по ее телу, по бедрам, по талии, по груди. Он гладил ее, сжимал, поддерживал. Иногда он останавливал ее, просто чтобы посмотреть. Просто чтобы запомнить.

— Ты невероятная, — выдохнул он.

— Ты тоже, — ответила она, задыхаясь.

— Я серьезно. Я хочу запомнить тебя такой. Навсегда.

— У тебя будет много возможностей.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он перевернул их одним плавным движением, так что она оказалась на спине, а он сверху. Теперь он вел, и она отдалась этому. Его ритму, его силе, его теплу. Его губы были везде: на ее шее, на плечах, на груди. Он шептал что-то. Она не разбирала слов, только интонацию, только тепло. Ее имя. Снова и снова. «Арина. Арина. Арина».

Она вцепилась пальцами в его спину, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей. Он двигался быстрее, глубже, и она двигалась вместе с ним, и мир за окном перестал существовать. Были только они. Только кожа. Только дыхание. Только имя, которое он повторял как молитву.

Финал наступил неожиданно волной, которая накрыла ее с головой. Она вскрикнула, и он поймал этот крик губами, превратив в поцелуй. Через несколько секунд он последовал за ней с глухим стоном, уткнувшись лицом в ее шею.

Потом тишина. Только дыхание. Только вентилятор на потолке. Только их сердца, которые постепенно замедлялись.

Они лежали, переплетясь ногами и руками. Его голова покоилась на ее плече, ее пальцы лениво перебирали его волосы. Простыня сбилась, подушка упала на пол, но никому не было до этого дела.

— Это было... — начала Арина и замолчала, не находя слова.

— Да, — согласился Дэн — Именно так.

— Я хотела сказать «идеально».

— Я хотел сказать «лучше, чем эспрессо».

Она фыркнула.

— Сравнил меня с кофе.

— Это высший комплимент. Ты же знаешь, как я отношусь к кофе.

— Знаю. Ты разговариваешь с кофемашиной.

— Только когда она капризничает. Ты капризничаешь реже.

— Вот спасибо.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее. Его волосы были в полном беспорядке, на щеке отпечатался след от подушки, и он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела.

— Я люблю тебя, — сказал он — И я не устану это повторять. Никогда.

— Я тоже тебя люблю, — она коснулась его щеки — И я рада, что ты притворился насчет лилии.

— Я тоже. Хотя, технически, это было не совсем притворство. Марине действительно нужна была эта лилия.

— Но ты мог заказать ее через интернет.

— Мог. Но тогда бы я не встретил тебя. А я хотел встретить тебя. С того самого дня, как зашел в твой магазин за букетом для мамы и услышал, как ты говоришь покупателю: «Этот букет ваше обещание начать с чистого листа». Я подумал: «Вот человек, который понимает. Который говорит на языке, которого я не знаю, но хочу выучить».

— Ты выучил, — сказала она — Ты теперь сам собираешь букеты.

— Только с твоей помощью.

— Это нормально. Я тоже варю кофе только с твоей помощью.

— Значит, мы оба ученики.

— И оба учителя.

— Идеальный бартер, — он улыбнулся — Лучшая сделка в моей жизни.

Он поцеловал ее мягко, почти лениво. Потом лег обратно и притянул ее к себе. Она устроилась у него под боком, положив голову ему на грудь. Туда, где билось сердце и где Иггдрасиль раскинул свои ветви.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.

— Что?

— Что угодно. О чем ты думаешь прямо сейчас.

Он помолчал. Его рука гладила ее медленно по спине.

— Я думаю о том, что впервые за много лет не хочу, чтобы наступало завтра, — сказал он наконец — Потому что завтра это суета, работа, обязательства. А здесь и сейчас только ты. Только мы. И я хочу, чтобы это длилось вечно.

— Вечность это долго.

— Для тебя не долго. Для тебя в самый раз.

Она улыбнулась и поцеловала его в грудь туда, где корни Иггдрасиля уходили в прошлое.

— Тогда давай останемся здесь, — сказала она — Хотя бы до рассвета.

— До рассвета, — согласился он — А потом новый день. Новый кофе. Новые букеты.

— И новые сердечки на пенке.

— Обязательно. Анатомически правильные.

— Ты больше не рисуешь абстрактные?

— Только если ты попросишь.

Она рассмеялась и закрыла глаза. Его сердце билось под ее щекой ровно, спокойно, уверенно. Вентилятор на потолке все еще жужжал. Герань на подоконнике все еще пахла лимоном. Семена ризантеллы в террариуме все еще прорастали под землей, в темноте.

И где-то там, в холодильнике «Бутон энд Блум», спали цветы, которые завтра станут букетами.