С наступлением летнего сезона Москва менялась постепенно, почти незаметно, словно огромный организм начинал медленно выдыхать накопившуюся за зиму суету.

Ещё в мае улицы возле дворянских особняков стояли шумные: кареты, лакеи, приглашения, визиты, театры и вечерние огни за шторами гостиных. Но стоило наступить июню — и город начал редеть.

Сначала исчезали самые предусмотрительные — старые княгини, щепетильно заботившиеся о здоровье, семьи с детьми и те, кто не желал дышать московской пылью и опасался летних горячек. За ними потянулись и остальные.

Теперь у ворот особняков сутками стояли загруженные доверху телеги. Не одна — десятки.

Сначала отправляли в загородные имения хозяйство. Тяжёлые дорожные возы скрипели под весом сундуков, ящиков с серебряной посудой, фарфором и постельным бельём. Везли ковры, любимую мебель, дорожные письменные столики, клетки с певчими птицами и редкие растения в кадках. Следом шёл кухонный обоз: кухонная утварь, запасы чая, кофе, сахара, пряностей и конечно же вина.

И эти небольшие армии челяди и их хозяев приходили в движение. Камердинеры, лакеи, гувернантки, кормилицы, псари с собаками — вся эта орава следовала по Тверской, Калужской и Яузской дорогам бесконечным потоком. Если семья была состоятельна — то они ехали медленно, останавливаясь у знакомых или на хороших постоялых дворах. Эти не хотели нюхать висящую в воздухе густую пыль, взбитую в воздух копытами лошадей и колёсами повозок.

Так начинается летний светский сезон. Он носит более скромную форму. Вместо многолюдных балов — соседские визиты и недельные гостевания друг у друга.

Мне всё это знакомо и не скажу, чтобы это вызывало отторжение. Наоборот, упорядоченный график дня и минимум деловых занятий. В Москве остался Ратманов и дела со строительством идут весьма хорошо. Я же могу позволить забыть обо всём. Впереди утренние прогулки верхом, гуляние по парку, возможно купание в озере или катание на лодке.

Днём долгий и неторопливый обед в компании соседских помещиков и их жёнушек. Потом карты в гостиной, музыка и непритязательные разговоры в беседке, окружённой старыми липами.

Вечером домашний концерт, возможно танцы, игра в шарады и прослушивание романсов в исполнении юных дочек моих соседей. А ещё постоянные намёки и притязания на мою личную свободу. Каждый родитель, имеющий дочку на выданье, обязательно старается обратить на неё моё внимание.

Именно поэтому я выбрал особый отдых. Состоятельные фамилии позволяют себе путешествовать по Европе. Одни едут полечить нервы на «воды» в Карлсбад. Посмотреть, как живут «там», посетив Баден или поискать выгодные знакомства в Вене.

Лично мне хватило светской жизни в Москве, и я выбрал курортный городок в Богемии. В прошлой жизни мне довелось отдыхать в Карловых Варах и интересно, как он выглядит сейчас.

Дорога длинная, около 2500 вёрст. Пришлось снаряжать целый караван в несколько повозок. Графу не пристало трястись в почтовой карете. Нужно обязательно показать всем свой герб. Но, как оказалось у меня на такой случай имеется особая дорожная карета со всеми удобствами. Разумеется я беру с собой Гришу Волкова, он едет со мной, как и камердинер Митрий. Тимофей и ещё парочка вооружённых и крепких слух едут в кибитке за нами. Далее едут с моими вещами парочка служанок и три лакея — кто-то же должен меня обслуживать. Ну и, конечно, фургон с багажом.

Маршрут известный. Москва — Смоленск — Вильно — Варшава — Силезия — Прага — Карлсбад.

Каждые 25–40 вёрст устроены постоялые дворы, вперёд отправляли слугу, чтобы он заказывал для нас комнаты. Это чтобы не ночевать на сеновале. Разумеется, на несколько дней мы зависли в Варшаве. Неделю отдали Праге и вот наконец Карлсбад.

Его мне трудно узнать, единственное место, что показалось мне знакомым — это колоннады у источников и тесно стоящие разноцветные трёх-четырёхэтажные дома.

Мне показалось дичью платить в сезон весьма большие деньги за аренду отдельной виллы или дома. Пансион — это для буржуа, не мой уровень. А вот снять этаж из пяти комнат в доме прямо рядом с колоннадой — показалось мне наилучшим вариантом. Слуг разместили неподалеку, а мы с Гришей вселились в апартаменты. Кроме двух спален здесь имеется гостиная, где можно принимать гостей и кабинет. А также комната, куда вселился Митрий и служанка. Столоваться здесь я не собираюсь. Стоит спуститься вниз и к нашим услугам многочисленные кафешки и ресторации на любой вкус. Причём с утра до позднего вечера.

Здесь тоже имеется свой регламент. До завтрака отдыхающие идут к источникам и смакуют невкусную солоноватую водичку, отдающую неприятным запахом. Но…врач прописал, куда деваться. Пили воду из специальных сосудов, медленно и с разговорами. Это своеобразный утренний светский клуб.

Затем неторопливый завтрак и прогулка вдоль небольшой реки, закованной в камень. Затем мы с Григорием берём лошадей в местной конюшне и отправляемся по живописным окрестностям. По холмам, поросшим лесом. Порой просто брали лошадей в повод и шли, разговаривая о всякой курортной ерунде. Гриша приметил парочку симпатичных молодых особо и даже предпринял попытку познакомиться. Но один с двумя не всегда сладит. Вот он и уговаривает меня вечером присоединиться к их компании.

После обеда мы шли в недавно построенные императорские купальни навроде привычного мне комплекса СПА, где отлеживались в ванных. Нас обмазывали горячей грязью, растирали кремами — в общем мы чувствовали себя малоодушевлёнными предметами, которых переводили из одного помещения в другое.

Затем послеобеденный отдых и наконец к восьми вечерами все подтягиваются в центр города. Музыка, танцы, небольшие балы, карточные комнаты, разговоры о политике, свежие слухи из Парижа — всё это и составляет светскую жизнь на отдыхе. После роскоши московских балов здесь всё скромно и неторопливо. Зато тут можно встретить вдовую австрийскую графиню, французского маркиза-эмигранта, польскую княжну, а также немецкого промышленника — то есть общение на любой вкус и цвет.

Гриша жалуется, что я веду почтенный образ жизни главы большой семьи. Вместо охоты за симпатичными молодыми особами я выбрал себе в компанию не самый идеальный вариант. Это на его вкус, госпожа Людвига стара и далека от канонов женской красоты. Да, баронессе около тридцати лет. Родом из Бреслау, что находится в Силезии. Она замужем, двое детей и роды не украсили её внешность. Познакомились мы у источника и неожиданно разговорились, а встретившись вечером даже вместе поужинали.

На отдыхе люди немного одиноки, если, конечно, не приехали большой компанией. И легче знакомятся. А так как между нами не было, да и не могло быт ь ничего похожего на курортный роман, то мы просто вместе гуляли и много говорили. Разумеется, на французском. Людвига спрашивала о жизни в России, а я про их уклады.

Она младше меня на год-два, но повидала в разы больше. Это если брать жизнь в новом теле. Раннее замужество, брак с немолодым уже человеком, которого выбрал отец — всё традиционно. Мы неторопливо прогуливались по тенистым аллеям, периодически раскланивались со знакомыми и разговаривали. Лично мне было легко ещё и потому, что я точно знал, что мы вряд ли когда-нибудь встретимся. Поэтику мы оба были более откровенными.

Людвига приехала не одна, с компаньонкой. Но та приболела и больше находилась в комнате.

Утренний Карлсбад уже оживал, народ выполз после завтрака на прогулку и толпился у источника с фарфоровыми кружками в руках. Где-то впереди негромко играет духовой оркестр, мы с баронессой нашли свободную лавочку рядом с тенистым прудом. Сегодня она необыкновенно молчалива. Я бы сказал задумчива, женщина посматривала на молоденькую девушку, которая сидела напротив нас в компании с пожилым мужчиной, скорей всего с отцом.

— Мне было семнадцать, — вдруг произнесла она. — Когда отец объявил, что я выхожу замуж.

Сказано было так спокойно, будто она объявила о портящейся погоде. Я не перебиваю — интересно, что послужило причиной сегодняшней меланхолии этой, несомненно, выдержанной дамы.

— Барон фон Лютцов был вдовцом. Уже немолод, но с положением в обществе. А ещё у него были обширные виноградники, приносившие немалые доходы. Всё, как положено для хорошей партии.

Она улыбнулась — не горько, а скорее устало.

— Мне сообщили об этом так, как сообщают о продаже дома.

Женщина повернулась корпусом ко мне, — простите. Звучит неблагодарно. Он вовсе не дурной человек и по-своему любит меня.

— Но Вы его не любили, — тихо ответил я.

— Нет.

Ответ опять не несёт драматической нотки, но боль скорее угадывается. Давно смирилась, однако что-то заставило вспомнить. Может эта юная девушка, радующаяся жизни и не догадывающаяся, что вскоре её может постичь аналогичная участь.

Нет, я знал о современных браках, где учитываются интересы сторон. Но совсем не берётся в расчёт мнение невесты. И впервые рядом со мной сидит женщина, которая выворачивает наружу свою скрытую боль.

— Я уважала его. Боялась немного. Потом привыкла. Даже стала заботиться о нём. Он честен, не груб, не жесток. И у нас двое прекрасных детей. И всё же…

— Всё же? — осторожно напомнил о себе я.

Людвига чуть усмехнулась, словно над собственной наивностью.

— В семнадцать лет мне казалось, что жизнь будет длинной. Что я стану учиться. Я ведь неплохо рисовала. А учитель музыки уверял, что у меня способности. Мне хотелось поехать в Дрезден. Или в Вену. Читать, ходить на концерты, видеть интересных людей, говорить о книгах.

Женщина зябко повела плечами и встала, — забавно вспоминать теперь.

— Отчего забавно?

— Потому что однажды утром всё изменилось. Нас обручили и всё это…просто исчезло.

Последнее слово она произнесла почти шепотом.

Мы пошли дальше, и женщина вновь заговорила:

— Женщина, граф, слишком часто существует как красивое соглашение между мужчинами. Отец передаёт ответственность мужу, муж сыну. И если повезёт, между всем этим ей оставят немного воздуха для собственной души.

Дальше мы шли молча, каждый думал о своём. Лично мне вдруг вспомнилась Ратманова. Тайные письма, насмешка, приданное. И тот проклятый конезавод, из-за которого молодой Белькуров когда-то вообще согласился на помолвку.

Как легко человек убеждает себя, будто делает разумный выбор. И как дорого потом обходится чья-то сломанная жизнь.

— Вы жалеете? — рискнул я нарушить молчание.

Баронесса задумалась.

— Нет…и да.

Женщина опять повернулась ко мне, остановившись. — Я люблю своих детей. Уважаю супруга и благодарна судьбе. Но иногда думаю…

Она подняла взгляд на гору, поросшую лесом. — иногда думаю, а что бы было, если тогда отец не принудил бы меня выйти замуж так рано? Мне ведь нравился один юноша, мне казалось, что он тоже был в меня влюблён. А что, если бы я вышла замуж за него?

Женщина щёлкнула зонтикам, раскрывая его и прикрываясь от прямых солнечных лучей:

— Простите, граф, — перешла она на более лёгкий тон, — в Карлсбаде люди становятся слишком откровенными. Наверное, дело в местной воде.

— А Вы, тоже о ком-то подумали? О женщине?

— Да, к сожалению.

Дальше нам попалась пара знакомых и более таких тяжёлых тем мы не подымали. Но неоднозначный осадок в душе остался.

Я пока не раздумывал насчёт женитьбы. Придёт время и всё срастётся. Но в принципе мужчина тоже несвободен в выборе. Только это несвобода другого сорта.

У мужчины шире рамки. Но и обязанностей тоже немало. У женщин меньше свободы, зато иногда больше морального права на личную жизнь.

Да, женщина не распоряжается своей судьбой и полностью зависит от выбора отца. Или опекуна. Её могут выдать замуж за старика и перевезти в другой город. Причём даже умная и образованная женщина зачастую зависит от отца- мужа- сына. В этом и есть трагедия Людвиги. Мне её очень жаль.

У дворянина другая клетка. Он обязан быть «правильным» мужчиной, особенно если вхож в высший свет. И выбор тоже ограничен своим кругом. Чисто теоретически я могу воскликнуть, — «а женюсь-ка я на милой дочери мельника. Потому что люблю её.»

Формально запрета нет. Социально — это самоубийство. И как следствие — презрение круга, конфликт с роднёй и дети с сомнительным статусом. А эти шепотки за спиной. — Он сошёл с ума.

Мне проще, надо мной не стоит папенька. Один раз я чуть не попался на эту удочку. За меня — меня пытались женить. Слава богу Екатерина Ратманова оказалась весьма решительной особой и разобралась по-своему.

Раньше я думал следующим образом. Найду невесту с хорошим приданным, и чтобы будущий тесть имел обширные связи. А любовь — так можно найти любовницу и любиться сколько хочешь. К этому в обществе относятся с пониманием. Лишь бы не вылезало наружу. Да и как эту самую любовь искать среди восторженных и одновременно перепуганных девиц, которых выводят в свет? Там же всё решает статус молодого или достаточно зрелого мужчины и, разумеется, его состояние. Где же в этом уравнении любовь?

Невольно вспомнилась сестра Анна. Да, свою сестру, которая была старше меня на два года — я не знал. Так, отдельные вспышки воспоминаний из далёкого детства. Но судя по переписке, брат с сестрой были в дружеских отношениях.Однако лично для меня она была тем опасным фактором, которым мог мне здорово навредить. Единственная близкая родственница, которая, несомненно, хорошо знала братца. Поэтому я всячески оттягивал момент нашей встречи. Ну и всяческие обстоятельства заставили меня на время позабыть о её существовании. А ведь она мне писала и немало, письма я обнаружил значительно позже, когда вернулся в Ярославль. В них Анна явно беспокоилась о брате, предлагала свою помощь.

А вот оказавшись в Москве во второй раз я собрался напроситься к ней в гости. Далее оттягивать встречу стало невозможно. Я мог встретить сестру на балу и не признать её. Вот был бы фокус.

Мой визит длился минут десять. Тогда я с трудом удержался, чтобы не набить бывшему зятю морду. Оказалось, моей Анны уже нет в живых. Поздние сложные роды, не выжили ни мать, ни ребёнок. А супруг не долго горевал и вскоре планировалась свадьба с другой девушкой. Моей же сестры будто и не существовало. Я тогда съездил к ней на могилку, постоял минут пять. И искренне пожалел, что не ответил ей раньше. Может удалось бы спасти её.

К концу месяца нам стало здесь надоедать. Людвига уехала, а Гриша таки смог развести одну из барышень на секс. Так что план мы выполнили, пора и домой. Был вариант продолжить путешествие и посетить Баден, но я решительно показал рукой на восток.

Дубровицы, моё ярославское имение встретило меня дождиком. Сразу забегали слуги и Дарья с супругом вышли встречать хозяина.

Вот тут я действительно чувствую себя дома. Мы с Волковым возобновили занятия фехтованием по утрам. А ещё я плюнул на мнение местных и с удовольствием купаюсь в реке. Да, я барин-самодур со своими тараканами. Но я уже далеко не тот испуганный парень, очнувшийся в новом теле пару лет назад.

Нормальный режим дня и физические упражнения привели меня благостное состояние. Не даром говорят — «в здоровом теле — здоровый дух». Наконец-то пришёл в себя после долгой утомительной дороги. Просто однажды утром поймал себя на том, что проснулся раньше обычного — легко и без тяжести в груди. Без привычного раздражения на предстоящий день.

Жизнь в усадьбе словно поставила всё в мозгах на место. Физические упражнения и купание в реке ещё недавно казались прихотью нового тела. А теперь стали необходимостью. Работа с клинком, сперва осторожная, потом всё более уверенная. Верховая езда, заплывы в реке, где прохладная вода сперва обжигала, а потом оставляла в теле удивительную лёгкость.

Мелкие человеческие радости перестали казаться скукой. Наоборот, общение с соседями стало приносить радость. После обеда ко мне частенько наведывались гости. Или же я сам отправлялся с визитом, зачастую оставаясь там на несколько дней.

Дамы спорили о воспитании детей. Старики — о погоде, покосе и о том, что молодёжь нынче не та.

Кто-то играл на фортепиано, дети носились в саду, то и дело врываясь в разговоры взрослых.

Раньше чужие семейства навевали дикую скуку. А сейчас я даже немного завидовал их общению. Здесь местные помещики и их жёны не интриговали, никто не оценивал каждое твое слово. Да, спорили о лучших сортах яблонь так же горячо, как в Москве спорили о придворных назначениях. Тут хвастались лошадьми и породистыми собаками. Показывали новый пруд. Гордились дочерью, исполняющей перед гостями французский романс. Жаловались на управляющего, смеялись и просто жили.

Особенно мне полюбились долгие вечерние чаепития.

Это когда жара спадала и открывали окна в сад. Или же устраивались в беседке под раскидистой яблоней.

Шумел закипающий самовар, хозяин дома рассказывал о посещении ежегодной ярмарки, его супруга угощала варением собственного производства, а дети засыпали прямо на диванах так, что горничные уносили их спящими в спальню.

Вот тут я вдруг осознал странную вещь. Мне стало спокойно среди этих больших семейств. Настоящая семейная жизнь. Раньше я видел в этом лишь мешающий шум и обременение. Сейчас же улыбался от этой пасторальной картинки.