В Новосибирске есть три вершины —
оперный театр, Академгородок
и журнал «Новосибирские Огни».
По ним судят о нас в мире.
(А. В. Никульковский)
Главный редактор
Конец ноября 1975 года.
С неба крупными хлопьями падал снег. Ещё было не очень холодно, минус двадцать пять, обычная погода для Новосибирска в это время года.
У открытого окна своего кабинета стоял главный редактор «толстого» ежемесячного литературного журнала «Новосибирские Огни» Анатолий Васильевич Никульковский, моложавый мужчина сорока шести лет, в очках, и задумчиво курил сигарету. Заядлый курильщик, он постоянно нуждался в притоке свежего воздуха, поэтому окно его кабинета было открыто или приоткрыто всегда. И как-то он не замерзал, нормально работал.
Из окна старинного двухэтажного бревенчатого особняка, когда-то принадлежавшего богатому ново-николаевскому купцу Берко Мировичу и в котором сейчас обреталась редакция журнала, открывался вид на бывшую Гудимовскую, ныне Коммунистическую улицу. Деревянные наличники на окнах особняка ещё хранили следы тонкой резьбы — память о купеческой роскоши, а на стене соседнего дома висел лозунг:
«Пятилетку — в четыре года!».
Контраст был почти оскорбительным, но к нему уже все привыкли.
При царе-батюшке здесь жили в своих великолепных особняках все лучшие представители новониколаевского еврейского купечества — Михаил Розенфельд, Арон Каган, Григорий Бейлин, Пётр Зедайн. Хотя Зедайн, кажется, был поляком, но это неточно.
После Революции 1917 года в этих особняках, в разное время проживали другие евреи, члены высшего руководства НКВД НСО — Ровинский, Горский, Эрделевский, Малозовский, массовый убийца Георгий Бейман и другие представители этого людоедского ведомства. В одних домах жили их семьи, а в других были устроены явочные квартиры для встреч с теми гражданами, кто с ними сотрудничал. И таковых увы было много.
Из-за этих гиперактивных граждан, в том числе из недр собственной редакции, главреда периодически вызывали в Управление КГБ СССР по Новосибирской области, находившееся совсем рядом, в доме 49 по Коммунистической, на профилактические беседы после очередных доносов. Ему повезло… его не арестовывали, не били, но, бывало, рекомендовали… или не рекомендовали, в зависимости от ситуации.
А вот его предшественнику на посту главного редактора «Новосибирских Огней» — еврею-выкресту и прекрасному писателю Вивиану Азарьевичу Итину, повезло меньше. Его евреи-атеисты с Коммунистической, 49, арестовали в 1938 году за «шпионаж в пользу Японии», предварительно выгнав из партии.
А до этого, на глазах Итина были уничтожены все основные писательские силы Новосибирска: публицист Вениамин Вегман, писатель Георгий Вяткин, краевед Максимилиан Кравков, этнограф Михаил Ошаров, драматург Пётр Гинцель и ряд журналистов.
И только детскому писателю Юрию Сальникову, обвинённому в антисоветской агитации и осуждённому на десять лет лагерей с последующим лишением гражданских прав на три года, повезло остаться в живых — в 1945 году он был освобождён, а в 1947 году вернулся в Новосибирск и продолжил литературную деятельность.
На допросах Бейман бил Итина по голове его же книгами. Приговор — расстрел.
Но через год его трагическую судьбу повторили и сами палачи (Бейман — расстрелян), в том числе члены судившей его «тройки» НКВД, русские: Иван Мальцев (председатель) — арестован, осужден, умер в лагере; Игнатий Барков — арестован, покончил с собой во время следствия (выбросился из окна); Иван Новиков — застрелился. И только в 1956 году Итин был реабилитирован «за отсутствием состава преступления».
Сейчас Никульковский был несколько озадачен.
Только что от него ушла его бывшая студентка Иза Решетняк, ныне дипломированный учитель русского языка и литературы, работавшая в какой-то очень средней школе на дальних подступах к городской окраине. Да, доцент Никульковский, кроме руководства журналом, ещё и преподавал в Новосибирском педагогическом институте, истфак которого сам он окончил в 1952 году — учебный курс «Русская литература XVII-XIX веков». Он хорошо знал и любил русскую классику… и студенческую молодёжь, отдыхал душой в этой среде.
Изу Решетняк он выделял из многих, она была лучшая на курсе, училась блестяще и в итоге заслужено получила «красный» диплом с отличием. Анатолий Васильевич даже зазывал её к себе в журнал на работу. Для начала литконсультантом, плавно перетекающим в «и. о.», а там, глядишь, и полноценным редактором отдела прозы.
Учитывая её работоспособность и абсолютный литературный слух, вкупе с увлечением фантастикой, Никульковский хотел Изиными стараниями систематизировать в журнале развлекательный контент, отдав под него некоторый постоянный объём страниц ежемесячных номеров. И можно было не сомневаться, что на эти страницы Изой были бы подобраны лучшие произведения так любимых народом — детективов, приключений, фантастики и сатиры. Как отечественных, так и зарубежных.
Далеко не всем читателям журнала нравились романы извне навязываемых Никульковскому авторов с колхозно-производственными сюжетами и картонными героями. Одну такую рукопись, находясь в сильном подпитии после редакционных посиделок, Анатолий Васильевич даже выбросил в мусоропровод. Правда с утра ему пришлось её оттуда доставать, но тем не менее.
Сибиряки жаждали развлекательную беллетристику и про любовь! Поэтому главред в интересах повышения тиражности журнала иногда разумно рисковал, впрочем, как и его предшественники.
Так с минимумом редакторских правок была подписана в печать повесть Никиты Богословского «Интересное кино» — острая сатира на столичный бомонд. В Московских журналах её категорически отказывались печатать и автор от отчаяния разослал её по региональным журналам. Был страшный скандал и переполох. Москвичи оборвали телефоны редакции и обкома партии, пытаясь заблокировать публикацию. Однако повесть была напечатана и имела большой успех, её герои были хорошо узнаваемы. То же произошло и с первой книгой пронзительной семейной саги Василия Шукшина «Любавины».
Именно поэтому журнал к 1975 году стал заметным явлением в литературной среде СССР, его любили читатели, уважали и доверяли первые публикации своих великих произведений многие маститые авторы — гордость советской литературы: Вячеслав Шишков (первая часть эпопеи «Угрюм-река»), Анатолий Иванов (рассказ о юной колхознице Алке Ураловой), Виктор Астафьев (повесть «Кража»), Валентин Распутин (повесть «Деньги для Марии»), Василий Шукшин (романы «Любавины» и «Я пришёл дать вам волю»), Сергей Залыгин (рассказ «Онежка») и многие другие.
Именно поэтому тираж журнала составлял около ста тысяч экземпляров и увеличивался из года в год. Для регионального литературного журнала это запредельно много. А большой тираж, это, как известно — «волшебные» зарплаты работников редакции, премии и другие плюшки — путёвки, квартиры, машины, государственные награды и многое другое.
Однако, к его удивлению, Иза отказалась от столь лестного предложения, сославшись на некий свой путь обретения литературно-педагогического опыта, и пошла работать по распределению в эту свою среднюю школу рядовым учителем-предметником.
«Она что, вообразила себя Державиным, открывшим Пушкина? — тогда ещё язвительно подумал Анатолий Васильевич. — Но это же не Лицей! Откуда там взяться литературным талантам? Ладно, перебесится, сама ещё попросится».
Поэтому, когда Иза вчера позвонила и напросилась на встречу, он подумал:
«Всё, перебесилась, пора уже! Возьму, конечно».
Однако сегодня Иза искренне его удивила…
Во-первых, он первый раз в жизни не смог сходу ответить на её вопрос по русской классике, которую сам и преподавал будущим педагогам. Это из некрасовской поэмы «Коробейники», про Катеринушку и водку, которую она сама принесла на ночное свидание с Ваней-коробейником.
Это было странно и немного обидно: он столько лет читал лекции, столько раз разбирал «Коробейников», цитируя целые строфы наизусть. А тут — простая деталь, и он завис.
Никульковский тут же снял с полки томик Некрасова и быстро перечитал это место в поэме. Н-да, была у Катеринушки водка! В рукаве, что ли принесла? Обалдеть! Невинные кержацкие девушки тогда что, все на свидания со своей водкой в ночь ходили или это только одна Катеринушка такая? У Некрасова на этот счёт не было никаких пояснений. В работах литературоведов по этому произведению тоже, он бы знал. Н-да, очередная литературно-историческая загадка, пища для ума литературоведов, надо им подкинуть!
«Вот тебе и „невинная девушка“, — пробормотал он. — А я‑то столько лет делал из неё образчик нравственности…».
Во-вторых, Иза сообщила ему, что вопрос этот ей самой задал некий восьмиклассник из её школы, который параллельно с учёбой… написал фантастический роман! Да какой, вау! Уже вся школа на переменах играет в героев этого романа и переписывает отрывки из него себе в заветные тетрадки. Она даже сама его напечатала на машинке с рукописной тетради мальчика и вот, принесла, послушать мнение своего учителя. И ещё рассказала про школьный «Клуб книголюбов», который она курировала. С её слов, на заседания этого клуба набивалось полшколы. Там она с ребятами разбирала книжные новинки, они делали сообщения, читали свои рассказы, стихи и так далее.
Никульковский всегда был чрезвычайно чуток к молодым талантливым авторам, на которых у него был безошибочный нюх, признавая за ними будущее советской литературы. Сам редактировал их ещё «сырые» рукописи, тратил время на дискуссии с ними и часто публиковал, давая им отличный шанс на дальнейшую литературную судьбу. И не напрасно, многие его «крестники» сегодня уверенно занимали нишу перспективных молодых литераторов, будучи бесконечно ему благодарны за проявленное внимание и поддержку на старте их творческого пути. Так один из них — Михаил Шукин, через много лет даже станет главредом «Новосибирских огней».
И конечно Никульковского интересовали мероприятия, где молодые авторы общались с читателями и между собой, обсуждали литературные новости, книжные новинки и так далее. Таких мероприятий в городе было немного, все по линии Новосибирского отделения Союза писателей РСФСР. Они были здорово заформализованы, но он не пропускал ни одного. А тут новый формат, клубный, о-очень интересно, молодец Иза, обязательно как-нибудь приедет на заседание, послушает!
Поэтому Анатолий Васильевич сразу немного полистал принесённую Изой пачку машинописных страниц. Хм-м, полноценный роман, объёмом, примерно, одиннадцать авторских листов, назывался «Маг по имени Кобра. Вне категорий». Автором значился некий Антон Архипов, ученик 8 «В» класса средней школы №20 города Новосибирска, то есть той, где сейчас Иза и трудилась учителем русского языка и литературы.
Полистал, полистал, да и залип на целых пятнадцать минут. Всё это время Иза тихо сидела рядом и ждала. Он пробежал редакторским скорочтением несколько глав, с сожалением отодвинул пачку, посмотрел на часы и задумчиво спросил:
— Что это за жанр, как думаешь? — спросил Никульковский своим сочным баритоном.
— Это чистый фэнтази — магия и меч, за рубежом — Толкин, Льюис, Ле Гуин, Нортон. Но всё на английском, переводов на русский пока нет. А у нас публикуют только условные оттенки этого жанра — Булычёв, Волков, Лагин, Стругацкие с их «Понедельником». И только под видом сказок, иначе цензура не пропускает.
— Сколько лет автору, говоришь?
— Четырнадцать.
— Однако! Можешь оставить, я почитаю дома?
— Да, берите, это лично вам. А у меня есть ещё две копии, печатала в три листа.
— Спасибо! Завтра позвоню… возможно. Заодно что-то скажу про Катеринушку… возможно.
Иза давно ушла, а главред всё стоял у открытого окна, курил и думал, что же со всем этим делать? Потом вызвал секретаршу:
— Валечка, срочно отвезите эту рукопись на светокопию, сделайте пять экземпляров!
И уже через час всё было готово. Светокопии вполне приличного качества уже были разобраны и сшиты. За свои «волшебные» зарплаты технические работники редакции журнала работали, как часы. А дальше Никульковский собрал небольшое совещание в составе: своего заместителя Геннадия Фёдоровича Карпунина; ответственного секретаря Владимира Ивановича Зеленского; редактора отдела прозы — Нелли Михайловны Закусиной; редактора отдела поэзии — Владимира Фёдоровича Орлова; редактора отдела очерка — Абрама Китайника. Каждому вручил по копии романа и коротко сообщил:
— Товарищи! Завтра жду ваше мнение и предложения по этому произведению. Я домой, читать, а то в редакции невозможно, постоянно дёргают. До завтра!
Положил к себе в портфель принесённый Изой машинописный экземпляр и убыл домой. Редакционный «Москвич» он принципиально не использовал как личный транспорт, ездил на службу на автобусе.
Роман Архипова
Пока Анатолий Васильевич ехал домой, то несколько раз ловил себя на мысли, что ему хочется прямо сейчас, в автобусе, достать рукопись из портфеля и продолжить её читать. Очень уж любопытно было узнать результат испытания главным героем магического змеиного свисточка.
Дома он попросил у супруги тарелку с бутербродами, чай с лимоном и не мешать ему некоторое время. Ушёл к себе в кабинет и погрузился в чтение, уже не наскоро, а с удовольствием внимая сюжету и катая некоторые слова на языке.
Превысокомногорассмотрительствующий… Самое длинное слово в русском языке, тридцать пять букв. Какая прелесть! Ну откуда этот мальчик с заводской окраины знает этот старинный языковый курьёз, гротескный «канцелярит»? Его даже не в каждом словаре найдёшь. И главное, применил его правильно и с нужной интонацией, а именно — в вердикте, якобы, независимого суда, как самопоименование. Это был признак настоящего литературного слуха: не выпендрёж, а точный инструмент.
«Хм-м, если мальчик так чувствует язык, то что ещё он умеет?»
И перед Никульковским раскрылся жестокий, но прекрасный мир магического средневековья — алхимия, киновиархи, причтики, предстоятели, народоправство, денунциации, файерболы, макеры-меламеды, баричи, бевы, человейники, алхимический педагогиум… Всё ярко, вкусно, сочно и по делу, не ради красного словца!
«Нет, это невозможно! Ребёнок четырнадцати лет не мог это написать! — мысленно повторил Анатолий Васильевич вывод Станиславы Феликсовны. — И если это правда написал четырнадцатилетний мальчик, то либо я ничего не понимаю в литературе, либо литература только что сделала шаг туда, куда я не готов за ней идти».
Через три часа он закончил чтение. А потому что, наткнулся на фразу — «Конец первой части». И почувствовал горькую обиду и разочарование:
«А где вторая часть, что там дальше было⁈»
Но второй части не было. Он откинулся в кресле и закурил. Н-да, ничего подобного он ещё не читал.
В отличие от научной фантастики, автор не пытался объяснить чудеса с точки зрения науки. Магия у него, просто, была, как часть законов мира, который он так скрупулёзно и мастерски описывал в мелких деталях. И в результате достигал эффекта полной вовлечённости читателя в этот псевдоисторический антураж средневековья. Никульковскому отчетливо виделись эти дома-фахверки, люди, маги, демоны… слышался скрип колёс фургона-конфекциона, мычание гигантских четырёхрогих геррских буйволов, лязг тяжёлых двуручных мечей и вонь городских улиц.
Кстати, родоначальником жанра научной фантастики в СССР был именно Вивиан Итин, опубликовавший свой фантастико-философский роман «Страна Гонгури» ещё в 1927 году, задолго до «Аэлиты» Алексея Толстого. И ведь именно Итин предложил переименовать Новониколаевск в Новосибирск. Офигенный был мужик, и как писатель, и как руководитель, и как человек. Светлая ему память!
Так вот он какой — фэнтази, жанр, о котором говорила Иза, а она, бесспорно, специалист по зарубежной фантастике. Но это не фантастика, точно. И не сказка, только похоже. В общем, надо печатать! Для начала, пять-шесть глав. Посмотрим, как это всё зайдёт читателям журнала. Хотя, чего там смотреть… зашло ему и Изе, зайдёт и читателям!
Но одно Анатолия Васильевича беспокоило… Цензор! Однозначно, ведь, привяжется, скотина! Он же не дурак, сразу учует за всем этим фэнтазийным флёром самую, что ни на есть, реальность — рецепт социально-политического устройства справедливого общества и многое-многое другое. Придётся с ним бороться. Как? А вот это главред, примерно, представлял, из предыдущего опыта.
«Ну что, послушаем, что завтра скажут коллеги и вперёд⁈» — подумал он.
И в добром расположении духа, как будто в далёком воронежском детстве впервые насладился вкусом и запахом лесной земляники со сливками, целую чашку которой ему собрала мама, он вышел из кабинета к семье. Ужинать!
Да, ещё сегодня про Катеринушку надо посмотреть в литературе, обещал же Изе…
Редакция журнала
На следующий день, с утра, главред опять собрал коллег в своём кабинете.
Надо заметить, что в ту пору профессиональный уровень редакторов журнала был особенно высок и к их мнению начальство всегда прислушивалось. Это уже значительно позже, через много лет после эпохи Никульковского, всё изменится не в лучшую сторону и совершенно случайные люди на этих должностях будут вылетать с них, едва приступив к работе. А тогда…
Пожалуй, это был самый счастливый период в истории журнала и его читателей. Всё было здорово, весело и стабильно! Капитан твёрдой рукой вёл корабль между многочисленными рифами, а матросы бесновались на вантах, исключительно, из-за творческих разногласий и по мотивам личного характера. Такое было время, денег на жизнь хватало всем!
Судя по ёрзанью коллег на стульях, главред понял, что текст прочитан и даже уже обсуждён между собой. И сейчас ему скажут…
И ему сказали! Да, роман необычный, интересный, отчётливо слышится стиль братьев Стругацких. Язык стилизован под «детский», но это оправдано, главный герой подросток и изложение ведётся от его имени. В общем надо печатать, читателям, точно, понравится. Но вот цензор…
— Друзья мои, — внимательно выслушав коллег, подвёл итог совещания Никульковский. — Я очень рад, что в данном случае наши мнения полностью совпали. Отдел прозы, берите рукопись на литредактирование. В ближайшем, январском, номере для затравки напечатаем пять-шесть глав. А цензора… я беру на себя. Заодно и с автором встречусь, поговорю с этим литературным дарованием. Я вам больше скажу, коллеги, в романе не только главный герой подросток, но и сам автор. Знаете, сколько ему лет? Четырнадцать! Восьмиклассник!
Немая сцена. Скрип стула, на котором ёрзал Китайник, оборвался, будто кто‑то выключил звук. Все смотрели на Никульковского так, словно он только что объявил, что собирается на первой странице напечатать стихи Бродского.