Свои

— Антошка, чего так поздно⁈ Ужинать будешь? У меня котлетки с пюре, компот из сухофруктов. Они тебя уже заждались, — встретила сына мама.

Голос после заводской смены у неё был чуть хрипловатый, она устала и теперь ей хотелось просто видеть сына дома, живого и невредимого.

Мама женщина жизнью битая. Заводская рабочая, дитя войны, выпускница детского дома. Сама она про детдом никогда не рассказывала, но позже Антон нашёл и прочитал в Интернете воспоминания ее товарок, как они жили в том детдоме в войну. Девчонки ее звали Нюрой. Плясунья была отчаянная, пела в хоре.

Кстати нормально они там жили, без ужасов. Не голодали, ездили с концертами по госпиталям, за лошадьми ходили, на детдомовском огороде овощи выращивали. Из солдатских трусов, а других и не было, сами шили себе бельишко.

Нюру и ее сестру Фросю привез в детдом председатель их колхоза. Мать их — Евдокия, умерла зимою 1942 года, а отец — Осип, был раскулачен и погиб в лагере ещё до войны. Надорвалась на колхозной работе и умерла, не встала с утра на работу. И голодные сестрички доходили в нетопленой избе рядом с мёртвой матерью. Председатель завернул девочек в один тулуп и на санях отвез в район, где сдал в местный детдом. Поклон ему до земли, инвалиду Гражданской войны и русскому пьянице запойному! Не выжили бы сестрички без него.

И пока обе не вышли замуж, ездили они в этот Доволенский детдом на каникулы и в отпуск. А больше и некуда было. Обе красавицы были невозможные, Антон видел их на фото того времени.

Как-то на трамвайной остановке маму окликнул какой-то мужик:

— Нюра! Помнишь меня, детдом?

И как она рванула от него, волоча маленького Антона за руку. Не захотела вспоминать.

* * *

Небольшая двухкомнатная квартира «хрущёвка-распашонка» на втором этаже панельной пятиэтажки, с пятиметровой кухней и совмещённым санузлом. Балкон с ограждением из прутьев и верёвками для сушки белья. Крашеный дощатый пол. Стены в побелке. Высота потолка — два с половиной метра.

Пахло старой краской, тёплым деревом, сушёными яблоками, шерстяными носками на батарее. И этот запах Антон узнавал с порога: он означал, что дома всё в порядке.

Обстановка в квартире самая простецкая.

В «большой» проходной комнате — на стене ковёр, как у всех. Почему на стене? Так для красоты же! Круглый раскладывающийся стол с «венскими» стульями. Сервант, он же книжный шкаф, с самой обыкновенной посудой. На открытых полках — о, бальзам для души подростка, несколько небольших собраний сочинений Пушкина, Лермонтова, Чехова, Некрасова и толстый «Словарь иностранных слов». На серванте радиола «Вега», производства Бердского радиозавода.

На тумбочке в углу чёрно-белый телевизор «Радий». На нём красивая белая шитая салфетка углом под статуэткой «Девушка со снопом». Плоская трёхрожковая люстра.

Диван кровать, на нём спят родители, уже разложенный, родители встают рано. Кресло. Всё!

Вторая «маленькая» изолированная комната — вотчина Антона. Шифоньер с одеждой и бельём. Кровать, ещё от бабушки Дуси, с хромированными шарами на спинках и ватным полосатым матрацем на упругой железной сетке. Дуся умерла, когда Антон уже пошёл в первый класс и он её прекрасно помнил — любила она его, а он её. Письменный стол с настольной лампой. Старенький ламповый магнитофон «Комета», производства Новосибирского завода «Точмаш». Полка с магнитофонными плёнками и книгами. Стул. Акустическая гитара. Фотоаппарат «Зоркий». Волейбольный мяч. Всё!

— У-у-у… котлетки это хорошо, я голодный, как волк. В школе «Клуб книголюбов» организовали. Я и не знал, что у нас в «двадцатке» одни книголюбы учатся. Пока наговорились. Теперь часто заседать будем. Новых книг много выходит и все нужно прочитать и обсудить. Там куратором будет училка молодая — Изабелла Яковлевна Решетняк. Такая… Вообще всю фантастику читала! Ну почти всю.

Отужинав вкуснейшими мамиными котлетками с картофельным пюре и всё запив ароматным компотом из сухофруктов, Антон перешёл к обязательной вечерней программе. Делать уроки? Нет, конечно, поболтать с отцом!

Отец

Отец в юности служил во флоте и когда рассказывал про службу, любил немного, как бы это сказать помягче… приукрасить:

— Шли мы Сангарским проливом, — начал свой рассказ отец, — Слева японцы, справа американцы и вдруг…

Антон аж замер от удовольствия. Эту историю о приключениях балтийского линкора «Марат» в Японском море он слышал много раз и знал её наизусть, но всё равно, любил безмерно, как будто в первый раз. И как линкор чуть не утонул, наткнувшись на сорвавшуюся с якоря японскую плавучую мину, ещё с войны. А отец всех спас, стоя ночную вахту марсовым наблюдателем и вовремя углядев ту мину в морской бинокль. И как отец у замполита честно выиграл отпуск из трёх партий в шахматы.

Но про отпуск, похоже, правда. По некоторым агентурным сведениям, именно в этом отпуске отец и встретил маму в заводском общежитии, где его мама — бабушка Дуся, работала вахтёром и уборщицей. А было так…

Когда отец приехал домой в отпуск, вот тогда-то и присмотрела ему бабушка Дуся невесту — фрезеровщицу Аню, девушку красивую, серьёзную и не подверженную разгульным общагинским нравам.

— Анечка, — улыбаясь, Дуся позвала к себе на вахту девушку, только что вернувшуюся со смены. — А к тебе пришли!

Аня удивлённо вскинула брови, она никого не ждала.

И вдруг…

За вахтой поднялся во весь свой богатырский рост и пошёл к ней навстречу, протягивая руку с букетиком ромашек, стройный темноволосый красавец в ошеломительной морской форме номер два: в белой фланелевой рубахе с полосатым «рябчиком» на груди и синим воротником-гюйсом с тремя пенистыми волнами по краю; с погонами старшины первой статьи на плечах — по три золотых полоски на белых квадратах; в широченных клешах, перехваченных на бёдрах шикарным чёрным кожаным ремнём с сияющим якорем на массивной бронзовой бляхе: в прекрасной белой бескозырке с красной звездою и золотыми якорями на двух чёрных ленточках с надписью золотом «Тихоокеанский флот»!

«Ассоль зажмурилась; затем, быстро открыв глаза, смело улыбнулась его сияющему лицу и, запыхавшись, сказала: — Совершенно такой.» (А. С. Грин. «Алые паруса»)

Так и Аня. Только в отличии от Ассоль, она молчала, замерев от такой красоты.

— А это мой сынок! — сказала Дуся. — В отпуск приехал. Пойдёшь с ним в кино?

Аня молча кивнула, приняла букетик и они с отцом пошли в Клуб им. А. П. Чехова, где в тот день крутили военную драму Михаила Ромма «Секретная миссия». Так и началась их история любви. Через две недели отец уехал дослуживать в Совгавань, а Аня, собрав свой невеликий чемодан, переехала из общежития к бабушке Дусе в барак. Вдвоём ждать любимого веселее!

А на самом деле…

На самом деле, отец служил в седьмом Военно-Морском Флоте с дислокацией Главной Военно-Морской Базы в заливе Советская Гавань, в тамошнем «Флотском экипаже». Это такая воинская часть, где раз в полгода со всей страны принимали, стригли налысо и переодевали в морскую форму испуганных похмельных оборванцев, за месяц проводили с ними «Курс молодого матроса», организовывали приём ими воинской Присяги и отправляли служить дальше, в береговые части, подплав и на корабли флота.

И там была так называемая «переходящая рота», куда списывали всех флотских залётчиков — пьяниц, драчунов, дезертиров, самовольщиков и прочих, в том числе и для отправки их в дисциплинарные роты — ДР. И наоборот, освобождённых из ДР принимали для последующей отправки в обычные части.

В ДР срочников отправляли по приговорам флотского трибунала. Максимально, им там присуждали срока до трех лет и это не считалось судимостью. Но если срочник своими деяниями по мнению судей трибунала «претендовал» на большее, его везли в городскую тюрьму Хабаровска и там предавали гражданскому суду.

Понятно, что старшины постоянного состава в такой необычной роте были ещё тем зверьём, способным «выключить» любого недисциплинированного матроса с одного удара. Их так туда и подбирали, способны «выключить» или нет? И по-другому там было нельзя, такой контингент. И отец был именно таким старшиной. Но один раз «выключил» не он, а его.

Юнги Тихоокеанского флота

Так в один недобрый день осени 1950 года, в переходящую роту совгаванского «Флотского экипажа», в количестве двадцати человек, все уже в возрасте двадцати трёх — двадцати пяти лет, из «Пансионата 'Белый лебедь», так тогда называли ДР Тихоокеанского флота на Русском острове под Владивостоком, в котором они отслужили (отсидели) по три года по приговору флотского трибунала, прибыли бывшие юнги.

Они, будучи мальчишками, во время войны оказались в боевых частях и на кораблях Тихоокеанского флота, поэтому они и были юнгами, а не «сынами полков» или «музыкантскими воспитанниками». Многие из них имели правительственные награды.

А в 1945 году, по осени, кому из них исполнилось полных восемнадцать лет, их всех призвали на срочную службу — на флот, на пять лет, не засчитав в срок службы военные годы. И это им сильно не понравилось. И через совсем малое время их всех уже отправили в ДР и в обычные зоны. Дрались они страшно, смерти не боялись и в неволе их не сломали.

И прибыли эти юнги в Совгавань не на дембель, а дослуживать срочную, так как время проведенное в «пансионате», как и войну, в срок службы им также не засчитали.

И все эти юнги поступили под начало отца — молодого старшины постоянного состава переходящей роты. Ну как, под начало… Конечно, формально. Какое им начальство из старшин… они офицеров-то на «нефритовом жезле» вертели.

И все бы ничего… Все знали, что не надо юнг трогать попусту, не нужно будить зверя. Во избежание… Перебиться пару недель, пока их всех писари по разным частям разгонят, отправить туда, да и всё!

Но один дятел «сундук» (мичман), в недавнем прошлом колхозный тракторист из Нахичевани, про такое явление как юнги слыхом не слыхавший и по-русски говоривший не очень хорошо, послал этот взвод во главе с отцом на разгрузку угля. Ну как же… Всем известно, матрос без работы — плохой матрос. Был выходной, все офицеры были в городе и никто этого «командира» не остановил.

Делать нечего, приказ есть приказ. Юнги кое-как построились и вразвалочку пошли в город.

И вот они пришли на железнодорожную станцию. Там стояли вагоны с углём, на угле лежали лопаты, а рядом стояли пустые автоприцепы. Но как отец не командовал, никто ничего разгружать не стал. Отец орать, а ему спокойно так:

— На-ка тебе, салага, деньги и сбегай в магазин за водочкой! И колбаски купить не забудь. А на обед мы в часть не пойдём, здесь перекантуемся.

Не побежал отец, не купил… но и без него обошлись.

Тут пришёл этот «сундук» — «чурка», и начал отца мотивировать, мол, с «губы» у меня не вылезешь и все такое. Отец молодой, жизни не знает, и опять начал орать на юнг. И всё! Один удар лопатой по голове сзади и солнце погасло.

В госпитале к отцу пришёл дознаватель военной прокуратуры, мол, давай, старшина, рассказывай, что да как. Кто бил, кто не подчинялся?

— Споткнулся, упал, ударился головой о лопату.

Дознаватель спорить не стал:

— Ах-х, упал? Ну-ну.

Все записал в протокол, дал расписаться и ушёл.

А когда отец прибыл в роту из госпиталя, ему в тот же день объявили наказание и отправили на гарнизонную гауптическую вахту — «губу», по-простому. А что бы не лгал органам дознания! Пробыв на «губе» пять суток на хлебе и воде, а в Совгавани «губа», ох-х злая… отец, худой, грязный и тоже злой, вернулся в роту. Вроде бы всё, за один косяк на флоте два раза не карают.

И тут… К отцу подощли те юнги. Принесли поесть, выпить, дружелюбно разговаривали, мол, спасибо, старшина, что не заложил. А один, Николай Соседов, вообще «зёмой» (земляком) оказался, тоже из Новосибирска. Так они с батей и скорешились, и как потом оказалось, на всю жизнь.

Дядьколя Соседов

Этот бывший юнга-зёма сейчас трудился в Новосибирске председателем дачного кооператива «Здоровье» — «свои» дома и дачи, вперемешку. И в очень узких кругах городского милицейского начальства и верхушки криминалитета он был хорошо известен. У него: четыре года войны, плюс три года ДР, плюс пять лет срочной службы! В итоге, двенадцать лет службы Родине, как с куста! Так и приехал он на дембель с двенадцатью шпалами на рукаве бушлата. Тогда солдаты и матросы срочной службы на рукаве носили желтые нашивки — «шпалы», по годам срочной службы. И не один патруль его не заставил эти шпалы срезать. А потому что все по закону и в военном билете отмечено.

Он серьёзный товарищ этот Дядьколя и на всю местную шпану «клал с прибором». Вокруг него сбились в группу человек двадцать, таких же как он — фронтовиков и бывших штрафников, а это ой-й какая сила! У этих людей за плечами было столько смерти и столько права на справедливость, что спорить с ними никто не решался.

Батя рассказывал, что когда после смерти Сталина в Новосибирск хлынули толпы амнистированных уголовников, именно фронтовики Соседова с полного попущения милиции устроили им та-а-акой геноцид… Нет бандита, нет проблемы.

Тогда на танцы в Кривощёковский рабочий клуб блатные ходили с финками за подвёрнутыми голенищами сапог. По моде, с напущенными на них штанинами. А у бойцов Дядьколи там же, за голенищами, были пистолеты. Ну а что, эхо войны!

Красный американский трактор

Главным сокровищем Антона в раннем детстве был американский большой Красный трактор на четырех плоских батарейках «Планета-1». Где его такой великолепный и в красочной коробке добыл добрый Дядьколя Соседов и подарил Антону на день рождения, неведомо. Но трактор блестел, поршни его прозрачного двигателя двигались, он умел разворачиваться на месте, ездил туда-сюда и гудел как паровоз. Прикасаться к трактору никому нельзя было категорически! Только смотреть, да и то с разрешения маленького хозяина, если он был добрый.

Иногда Антон ненадолго выносил свою дарёную прелесть во двор и показывал её в движении всем желающим. Демонстрировалась короткая программа, все цокали языками и прелесть быстренько уносилась назад.

Позже всё тот же Дядьколя подарил своему любимчику, уже первокласснику, Антону, брутальные водонепроницаемые часы со светящимися цифрами — «амфибии», из экипировки подводных разведчиков и диверсантов. И в этих своих новых часах Антон вообще перестал выходить на улицу, а показывал их своим дворовым приятелям только дома. По десять раз на дню они топили эти часы в банке с водой, засекали время и цокали языками.

Ну, за победу!

(лирическое отступление)

Вообще-то он родной дед жены Антона, Татьяны, но давно уже их общий — Сима, Семён Иванович Шейков, 1915 года рождения. Настоящий герой, вся грудь в орденах и медалях! Артиллерист, зенитчик, защищал питерское небо в Пулково, а потом ещё и московское небо в Тушино. С двумя тяжелейшими контузиями, но выжил. И он как-то под рюмочку рассказал Антону вот такую историю про жизнь и смерть на войне, и которую вряд когда-нибудь ли опубликуют.

В сентябре 1941-го года его, двадцатишестилетнего лейтенанта, молодого коммуниста, послали с секретным пакетом из его части в Пулково, в Главный штаб, что на Дворцовой площади. Ещё трамваи ходили.

Приехал ранним утром Сима на трамвае на Невский проспект, народу тьма. Хотя фрицы уже и Бадаевские склады разбомбили, да и так постреливали, но кабаки ещё работали. Ну и зашёл Сима в какой-то подвальчик, время было. Взял сто граммов водочки, то-сё… Смотрит, девушка симпатичная, одна сидит.

«Давай, — сказала девушка, — солдатик, за Победу!».

Ну и дали они с ней. Чего уж там она ему подлила… В общем, очнулся вечером лейтенант Шейков в какой-то грязной питерской подворотне. Без сапог, без пистолета, без документов и без секретного пакета из части.

Босиком пришел Сима на Дворцовую площадь, коммунист же. Мол, так и так. Умирать пришёл, ясно дело, виноват, а время военное. Его сразу в конвойную, мол, сиди и жди расстрела. А по тем временам стреляли ещё не сразу, а сначала проводили дознание и бумаги оформляли.

Пришёл дознаватель, пожилой майор, достал бумагу:

— Фамилия?

— Шейков.

— Имя?

— Семён.

— Отчество?

— Иванович.

— Где родился?

— Псков.

— Так ты что, Ивана Шейкова сын⁈ — закричал дознаватель., — Да мы же с твоим батей Иваном всю Гражданскую прошли бок о бок, я же дядя Роман! Он же тебе про меня рассказывать должен был⁈

— Рассказывал, товарищ майор, много рассказывал, — проблеял Сима. — И как вы потом учительствовали вместе в уезде.

— Да как же ты так умудрился, Семён⁈

Ну и короче, отмазал дядя Роман деда Симу. Сапоги принёс стоптанные, бумагу какую-то дал с печатью, и пинком в часть, дальше воевать.

Судьба!

Тот дядя Роман был одиноким и умер в семидесятых. И вся семья Татьяны с тех пор ходила к нему на могилку как к своему, он же деда Симу спас. Прибирали, красили, молились. Да, да, Сима тоже молился богу, причём всю жизнь. Антон спрашивал его, как так, офицер, коммунист… А он на него посмотрел, как на недоумка, и сказал:

— А в окопах атеистов не было!

Ну может и не совсем так сказал, но Антон его понял именно так.

И дед Сима поднял свою рюмку:

— Ну, за Победу!

После войны, Сима, уже на пенсии, пока мог ходить, работал военруком в средней школе и дожил до девяносто одного года. Когда он умер и его отпели, морщины на его лице разгладились и все увидели в гробу того самого молодого лейтенанта. Когда его выносили из Храма, звонарь дал в колокола и стая голубей свечкой ушла с колокольни в голубое небо.

Салют тебе, герой-артиллерист, спи спокойно!

Попаданец

Антон завёл будильник на семь и улёгся в свою кровать. Засыпая, он подумал:

«Ну что, любезнейший профессор Антон Максимович Архипов, так и не 'раскололи» они вас сегодня? А как же вас расколешь-то, такого опытного, умного и хитрого путешественника во времени⁈ Межвременной портал аккуратно завёрнут в белую тряпочку и спрятан в надрезанную, а потом заклеенную подкладку школьного портфеля. Да даже если его и найдут, что они там увидят?

Медную скобу, когда-то бывшую неснимаемым браслетом с большой буквой М посередине — маг. И одноразовую зажигалку Lotus. Вот её точно нужно поменять на местную. Не забыть! Не продают ещё в СССР импортные одноразовые зажигалки, хотя их уже давно изобрели во Франции!'.

Антон повозился на подушке, устраиваясь поудобнее.

Что дальше? Да фиг его знает! Но главное он уже сделал, перенёсся в 1975 год в своё собственное тело восьмиклассника! Ведь сколько думал-передумал о том, что не те он три жизни прожил и не тем в этих жизнях занимался. Вернее, не тем, чем хотел, а тем, чем пришлось.

В первой своей жизни — школа, химфак МГУ, большая химия, профессорство на университетской кафедре. Так и дотянул до пенсии. Пока в 2023 году не улетел в Америку на научную конференцию, где всё и случилось — в Монтане неожиданно взорвался вулкан Йеллостоун, убивший его тело, но перенесший его психоматрицу в параллельный мир жестокого магического средневековья в тело четырнадцатилетнего Эколы Бести, по прозвищу Кобра — младшего сына в небогатой княжеском роду «золотых» магов-алхимиков из дальней провинции Красная Окума. Так началась его вторая жизнь.

Не передать, сколько горя и слёз пришлось хлебнуть Эколе — гибель рода, полная нищета и безнадёга. Пока он не победил всех своих врагов и не стал тем, кем стал — магом «вне категорий», носителем особой змеиной магии, первостоятелем огромной объединённой страны, живущей уже не по волчьим законам раннего феодализма, а по справедливым законам народоправства. Он путешествовал, дрался, воевал, любил, мстил, по ходу став миллиардером и гражданином США.

В третьей своей жизни он со всеми своими магическими способностями случайно угодил в Москву 1980 года, в своё собственное тело студента-третьекурсника, девятнадцати лет от роду. Там тоже всё было интересно. Он сделался децернентом корпорации «Змеи СССР», спас Высоцкого, Брежнева, а заодно и весь СССР. Насмерть зарубился с Доглядами Инших, Трибуналом и победил их — бессмысленный Великий Договор был переписан, а узурпированная Иншими магия возвращена людям.

И вот четвёртая жизнь! Но в 1975 год он перенёсся уже не случайно, и не под принуждением, а добровольно, тщательно всё взвесив и рассчитав. И хотелось бы надолго, а то и навсегда.

Ведь он всегда хотел быть не магом, а советским писателем-фантастом! Как Иван Ефремов, а лучше, как братья Аркадий и Борис Стругацкие! Как бы пафосно это не звучало, он хотел нести людям правду. А правда в знаниях. А знания в книгах, но только в хороших книгах.

Вот такие хорошие книги он и хотел написать. Да, с виду, фантастические, но ведь, это вопрос точки зрения. В наглухо закрытой материалистической советской идеологии, такая литература была, как бы не единственной возможностью рассказать людям правду — о других мирах, где он побывал сам, о другом времени, о предстоящих событиях. Как пророчество! Как предупреждение! Кто-то примет за сказочку, имеют право, но кто-то сразу поймёт, что это всё чистейшая правда, только в иносказательной обёртке.

Но согласитесь, если ты хочешь стать настоящим советским писателем-фантастом, не в шестьдесят два же года нужно начинать этот путь в безумном российском Самиздате 2023-го года⁈ А именно что, в СССР 1975 года, в четырнадцать собственных лет, в 8 «В» классе школы №20 города Новосибирска. Вот он и начал!

И упорно идти к настоящему писательству через рукописный роман, школьный «Клуб книголюбов», заметки в «Пионерской правде» и, наконец, через литинститут имени Горького в Москве. Идти к своей конечной цели — членству в «Союзе писателей СССР» с его великолепными, тиснёными золотом по натуральной телячьей коже удостоверениями писателей и самыми широкими для них привилегиями — свободным графиком работы, деньгами, роскошными квартирами в «писательских» домах, автомобилями без очереди, дачами и загранкомандировками. Но главное, со всеобщей любовью и глубоким уважением советских людей! Да, в СССР известных писателей-фантастов любили и ценили!

А роман… да не будет он ничего выдумывать, просто, опишет три свои предыдущие жизни по порядку, вот и трилогия. Жаль нет под рукой ноутбука, ещё не изобрели. Но ничего, у классиков тоже ноутбуков не было и писали же, причём, гусиными перьями. Может быть пишущую машинку купить? Надо подумать.

Заданные на завтра уроки он даже не посмотрел. Ну какие ему, профессору, уроки в восьмом классе средней школы? Особенно по химии. Итак постоянно приходится из себя дурачка корчить, чтобы не спалиться. Так-то, вроде, никто ничего не замечает, только вот Изабелла Яковлевна как-то странно начала смотреть в последнее время, особенно, после моего ей вопроса по Некрасову. Может что заподозрила? Она в фантастике дока и для неё это всё совсем не сказочки. Ладно, посмотрим.

Вот, ведь, «сутемь наизнанку» пришла на ум. Очень неплохой, кстати, эпитет придумался. Редкий, вкусный! Ещё он поездит на нём. Ох-х как поездит!

И с этой счастливой мыслью и блаженной улыбкой на устах восьмиклассник Антон Архипов спокойно заснул.