Обком и цензура

Сциллой и Харибдой всех главных редакторов журнала «Новосибирские Огни» советского периода всегда являлись взаимоотношения с двумя могущественными и весьма опасными государственными институтами — обкомом КПСС в лице его отдела пропаганды и агитации, и обллитом в лице управления по охране государственных тайн в печати при Новосибирском облисполкоме.

И эти две силы не просто давили — они ещё и ревниво следили друг за другом, готовые в любой момент донести наверх, если соперник даст слабину. Для главредов это означало: даже если ты уговорил обком, цензура могла ударить в спину, и наоборот. А иногда и вместе. И тогда уже не спасали ни стаж, ни благодарности, ни «заслуги перед литературой».

В те годы обком вмешивался в работу редакции регулярно и совершенно бесцеремонно. А чуть что не так, а такое бывало, принимал постановление Бюро, типа:

«Редакция отстаёт от жизни, не фокусируется на темах героического труда, советской действительности и воспитании лучших качеств советского человека. В журнале появляются произведения, искажающие советскую реальность, а в писательской среде царит мелкобуржуазная нетерпимость к критике, безыдейность и аполитичность».

Для главреда журнала такие формулировки означали: по партийной линии — «строгач» с занесением в личное дело и обязательным публичным покаянием с посыпанием головы пеплом, иначе — партбилет на стол; по советской линии — вплоть до увольнения с «волчьим» билетом; а по медицинско-бытовой линии — инфаркт или, в лучшем случае, длительный запой.

С цензурой было ещё хуже. После ухода в 1973 году на пенсию начальника управления — Анастасии Константиновны Багиной, которая хоть как-то «слышала» опекаемый контингент, управление долгие годы работало вообще без начальника. Поэтому сотрудники управления не были склонны к конструктивному диалогу и обсуждению спорных вопросов с ответственным секретарём редакции журнала Зеленским. Просто «рубили» всё подряд и по малейшему поводу, боясь ответственности.

Иногда доходило до абсурда. Так в очерке о нефтяниках Приобья цензор потребовал убрать фразу «разливанное море нефти». По его мнению, она раскрывала информацию о стратегических запасах добычи.

В общем главным уменьем главредов журнала «Новосибирские Огни» при Советской власти считалось не создание ими литературных шедевров, это во все времена делали авторы и редакторы отделов, а уменье хитрить, лукавить, изворачиваться, лавировать, валять Ваню, заводить рака за камень, наводить тень на плетень, заправлять арапа и так далее. Такое далеко не каждому по плечу!

Здоровый цинизм, холодный расчёт и крепкий алкоголь — вот три столпа выживания и редакторского долголетия в агрессивной среде номенклатурной партийно-хозяйственной жизни в СССР. Новосибирск не был исключением. И ведь всего этого главреду надо было придерживаться так, чтобы в обычной жизни ещё и оставаться нормальным человеком — супругом, другом, родителем. К сожалению, это не всегда удавалось делать гармонично, поэтому пьянка и аморалка были обычным делом в редакционной среде.

Анатолий Васильевич Никульковский всем перечисленным владел виртуозно, поэтому и простоял у руля журнала целых двенадцать лет, ещё застав Перестройку и Гласность — ломку вообще уже всех политических и морально-этических устоев страны и общества. На том и погорел — седина в голову, бес в ребро! Демонстративно! Напоказ! В 1987 году обком был уже чуть жив, но сил порвать конкретного человека в клочья на старых дрожжах лукавой коммунистической морали ему хватило. Вот не подождал главред пару лет со своей поздней любовью, когда уже и обкома не стало и всем уже было по-барабану, кто с кем спит.

Но всё это будет потом, а в 1975 году, на пике социализма, Анатолий Васильевич только начинал свою карьеру главреда — искусно и с удовольствием дёргал тигра за усы, искрил, гнул свою линию, легко уворачивался из-под партийного молота, дурил цензуру и, бывало, даже сталкивал их лбами — обком и цензуру.

Так ему походя удалось внедрить в подкорку своего непосредственного куратора — тогдашнего заведующего отдела пропаганды и агитации Новосибирского обкома КПСС Геннадия Ивановича Аверьянова, простую мысль о том, что фраза «разливанное море нефти», это всего лишь красивый художественный эпитет, а не измена Родине.

Сделать это было нетрудно, Аверьянову тогда только что стукнуло сорок, в должности он находился второй год и ещё не успел протухнуть. Так и говорил — «не я при должности, а должность при мне». И главное, он был «свой», пишущий — сибиряк, в юности журналист местной печати Краснозёрского района Новосибирской области, пришедший в обком из комсомола. Поэтому они с Никульковским, практически, ровесники, были «на ты» и на дружеской ноге. Это не значило, что Аверьянова главреду можно было не опасаться, но и ждать с его стороны подвохов и необоснованных наездов не стоило. Он реально болел за дело, много читал, живо интересовался новинками литературы и всегда помогал Никульковскому в его праведной борьбе за молодежь.

В итоге цензор был бит, чуть не потерял место за очевидное начётничество, читай — тупость, а очерк опубликован без изменения.

Вот и сейчас Никульковский обдумывал хитроумную комбинацию, как руками обкома удавить цензуру, которая, наверняка, завернёт роман Архипова. Цензор был всё тот же, старший инспектор управления Николай Васильевич Смирнов, впоследствии (после обллита) инструктор идеологического отдела обкома с типичной карьерной траекторией: армия — комсомол — цензура — партийная работа по идеологическому контролю.

Клин клином вышибают! Идеология против идеологии, а она у обкома покруче цензуры была, хотя с виду и одинаковая. Вопрос точки зрения! Заодно главред хотел бы получить на роман весомый отзыв Аверьянова, вдруг ему не понравится, тогда и думать не о чем.

Поэтому, направляя копию рукописи романа Архипова цензору, ещё одну копию он благоразумно и дальновидно отправил по адресу обкома, предварительно сделав туда правильный звонок:

— Алло, Геннадий Иванович, это Никульковский! Я на минутку! Ты просил, чтобы я все рукописи молодых и талантливых новосибирских авторов тебе обязательно показывал, для ознакомления, так сказать, и поддержки, если понадобится? Вот выполняю, с нарочным уже послал тебе одну, на мой взгляд, вполне достойную. Я честно говоря, никогда с таким жанром не сталкивался, поэтому просьба к тебе, не как к большому начальнику, а как к собрату по перу, выскажи своё мнение. Мои редакторы, да, уже смотрели, ничего против публикации не имеют. И если возможно, прокатай эту рукопись на сыне. Он, знаю, книгочей, весь в папу, но у него мозги уже по другому работают, не как у нас, старичков. Что он про этот роман скажет? Спасибо, Геннадий Иванович, спасибо, до связи, привет супруге!

Раскидав камни таким образом, Никульковский расслабился. Две обратных связи он получит, видимо, недели через две, и по их характеру поймёт, как эти камни собирать и куда двигаться дальше. Или вообще не двигаться и ничего не собирать, героем на баррикадах он никогда не был. А пока можно заняться текущими делами, коих уже поднакопилось.

Однако всё вышло не так, как он предполагал. Вернее, не совсем так…

Началось…

Следующим утром, как только Никульковский приехал на службу и зашёл в приёмную, секретарша протянула ему трубку городского телефона:

— Обком! Вас!

На той стороне провода был Аверьянов:

— Ну ты устроил мне, Анатолий Васильевич… вот звоню, наругаться на тебя хочу.

Главред напрягся, но голос был не злой:

— А что такое, что случилось, Геннадий Иванович, не пойму я что-то?

— А то, что мы с женой и сыном сегодня полночи сидели на кухне, пили чай с сушками, читали и передавали друг-другу листочки из папки, которую ты мне вчера прислал.

— И как? — облегчённо выдохнув, осторожно спросил главред.

— А так, что ты, друг мой, забыл положить в папку продолжение, вторую часть! Мои меня чуть не задушили… на самом же интересном прервалось! Обещал им сегодня принести. Так что давай, исправляй ошибку, жду. Мы всей семьёй ждём!

— Так эта… — замялся главред.

— Что, эта? — грозным эхом отозвался Аверьянов.

И тогда Никульковский рассказал ему всё — про Изу Решетняк, про Некрасова, про мальчика, которого ещё даже не видел, про школу где-то на окраине, в которой дети на переменах играют в главного героя этого романа, про «Клуб книголюбов» и про цензора, который ещё не прислал своё заключение.

— Значит так, — включил в себе руководителя Аверьянов, внимательно выслушав главреда. — Завтра с утра едем с тобой в эту школу и там на месте разбираемся с ними со всеми. Мой секретариат предупредит их руководство о нашем визите. А заключение Смирнова, как пришлёт, мне на стол, не читая, итак, понятно, что он там понапишет. Я с ним сам про это пообщаюсь, по старой памяти. До завтра!

— До завтра! — отозвался главред, попросил у секретарши чай с лимоном и сел за рабочий стол. Работать!

Через час раздался звонок от Смирнова. За внешне ледяным спокойствием голоса цензора, явно угадывался целый шквал негативных эмоций.

— Здравствуйте, Анатолий Васильевич! Это Смирнов из обллита. Да, тот самый. У меня один вопрос — вы зачем мне эту антисоветчину прислали⁈

— Э-э-э… — проблеял главред.

— Вы можете представить, что с вами будет, если я дам ход этому делу по линии КГБ⁈ Зря вы меня за дурака держите. Полагаю, Союз Свободных Окум — это Советский Союз? Пятнадцать окум — это пятнадцать советских республик? Глупый и коррумпированный владетельный князь Мих Ретт — это первый секретарь обкома КПСС товарищ Фёдор Степанович Горячев⁈ С чего это взял? Не трудно догадаться… фразочки в диалогах и даже цвет носа совпадает! Это не аллегория, это пасквиль.

— Э-э-э… — попытался было что-то сказать главред.

Но Смирнов продолжил, чеканя слова так, будто вбивал гвозди:

— Товарищ Никульковский, вы главред ещё молодой, неопытный. Поэтому давайте так — вы мне ничего не передавали, а я ничего не получал! Годится?

— Э-э-э… — наконец главред дождался возможности ответить. — Николай Васильевич, а вы не могли бы позвонить в обком Аверьянову, он просил. Как раз по этому вопросу.

— Хорошо, я позвоню Геннадию Ивановичу, но вы не надейтесь, как в прошлый раз, с «морем разливанным» не будет, я это так не оставлю! Это же идеологическая диверсия, подрыв основ советской государственности. Народоправство в тексте — это демократия, полагаю?

Никульковский почувствовал, как по спине пробежал неприятный, липкий холодок. Пальцы, сжимавшие трубку, слегка дрогнули.

— Э-э-э… — попытался ответить главред.

Но на этом товарищ Смирнов прекратил ненужный ему диалог и положил трубку.

Никульковский сдулся, как шарик, и откинулся в кресле. Осталось, просто, ждать. Властный маховик медленно раскручивался, и он уже ничего не мог изменить.

«КГБ мне ещё не хватает!» — грустно подумал он и закурил очередную сигарету.

Он машинально постучал пальцами по краю стола — привычка, выработанная годами: пока пальцы отбивают ритм, мозг ищет выход. Но сейчас ритм получался рваным, сбивчивым, и это раздражало. Однако ещё через час с ним опять связался Смирнов. Он был краток и его голос звучал виновато:

— Анатолий Васильевич! Вы уж простите меня великодушно, был непозволительно резок. Я поговорил с Геннадием Ивановичем и в итоге наши мнения полностью совпали — роман интересный, можно печатать. Вы завтра пришлите ко мне Зеленского, я ему поставлю на первом и последнем листе рукописи штамп «Разрешается к печати». Сегодня? Хорошо, сегодня, не вопрос. И личная просьба… вы вторую часть романа мне откопируйте, пожалуйста, жена просит. Ну до связи!

И положил трубку.

«Вот сука, — подумал главред. — В прыжке переобулся! Все они такие, блюстители коммунистической идеологии фуевы. А в КГБ он уже стукнул, без сомнения, и с ними ещё придётся пообщаться. Но Аверьянов, реально, хорош, на раз Смирнова усмирил, красавчик, спасибо ему!»

Он подошёл к книжному шкафу, вынул седьмой том ПСС Ленина, а из образовавшейся нишы достал початую бутылку армянского коньяка «Пять звёздочек» с пробкой на винте и серебряную рюмочку. Налил до краёв, выпил залпом и всё вернул на место. Надо же было как-то снять стресс.

Это был его маленький, почти суеверный ритуал: глоток после особенно тяжёлого разговора с властью. Не пьянство, а знак, что день не задался. И каждый раз, возвращая бутылку в нишу, он думал об одном и том же:

«Сколько ещё я смогу себе позволить, прежде чем это станет не ритуалом, а привычкой?»

* * *

На следующий день, когда чёрная обкомовская «Волга» везла их на левый берег Оби, Никульковский тихо спросил у Аверьянова:

— Гена… пока одни! А как ты вчера усмирил Смирнова? Он же, товось, оголтелый!

— Карьерист он оголтелый, Толя! Сказал ему, что если он завернёт роман, то я тоже найду причину и не согласую его перевод в идеологический отдел обкома под крыло Александра Павловича Филатова, к которому он намылился после обллита. Просто всё! — довольно хмыкнул Аверьянов.

И это было настоящее партийное искусство: не убеждать в правоте, а показывать, где у человека болит. И Аверьянов это умел делать блестяще — не даром прошёл путь от районного журналиста до заведующего отделом обкома партии. В его мире аргументы были не в цитатах из классиков, а в карьерных траекториях.

— Ахренеть! — хрипло выдохнул Никульковский.