Глава 7. Утро без тайн и парижский пыл

Граф Воронцов онемел. Его ироничная улыбка растаяла без следа, а в глазах, только что лучившихся снисходительной мудростью, вспыхнул совершенно иной, почти забытый им огонь. Он смотрел на меня так, словно увидел перед собой античную статую, внезапно обретшую плоть и кровь в его собственной спальне.

— Вы божественны! — наконец выдохнул он, и его голос заметно дрогнул, потеряв свою великосветскую гладкость. — Но, душа моя... прикройтесь, молю вас! Пощадите мое сердце. Видеть все это великолепие сразу... Вы совершенно не желаете щадить моих седин!

Но я и не думала отступать. Во мне проснулся азарт — тот самый женский, первобытный инстинкт, помноженный на раскрепощенность Алисы из двадцать первого века. Я медленно, с грацией сытой пантеры, подошла к креслу, в котором сидел мой растерявшийся супруг.

Не говоря ни слова, я мягко забрала из его дрогнувших пальцев фарфоровую кофейную чашку и поставила ее на серебряный поднос. Затем я взяла его руки — сухие, теплые, с длинными аристократическими пальцами — и властно положила их на свои обнаженные бедра.

Я смотрела на него в упор, не отводя взгляда. И с нескрываемым, чисто женским удовольствием увидела в глубине его глаз то, чего никак не ожидала встретить у этого искушенного циника: настоящее, глубокое смущение. Этот человек, покорявший в молодости парижские салоны, сейчас робел перед моей наготой и моей откровенной решимостью.

Осознание этого придало мне еще больше смелости. Граф судорожно сглотнул, чувствуя под ладонями жар моего тела. Он медленно поднялся с кресла, словно завороженный, и осторожно, почти благоговейно обнял меня. Шелковая парча его халата скользнула по моей голой коже.

— Боже правый... Сорок лет назад я бы замучил вас до полусмерти своей страстью, душа моя... — хрипло прошептал он мне в самые губы, не решаясь на большее.

И тут меня осенило. Мой внутренний психолог мгновенно расшифровал эту заминку.

«Он боится опростоволоситься!» — догадалась я.

Конечно! Шестидесятилетний эстет, привыкший к безупречности во всем, просто до одури боялся мужской неудачи в постели с молодой, пышущей здоровьем женой. Именно этот страх заставил его отступить в брачную ночь и прикрыться маской «заботливого дедушки». Ему нужна была гарантия, что над ним не станут смеяться. Ему нужно было, чтобы я сама этого захотела.

Я не стала терять ни секунды. Решительно, но мягко я потянула графа за лацканы его роскошного шлафрока, увлекая за собой к огромной кровати под бархатным балдахином.

— Забудьте о том, что было сорок лет назад, Василий Петрович, — промурлыкала я, увлекая его на смятые простыни. — Мы живем здесь и сейчас.

Солнечные лучи уже вовсю заливали спальню, играя на разбросанном по ковру шелке. Полчаса спустя в комнате царила умиротворенная, сонная тишина, прерываемая лишь нашим дыханием.

Я лежала, прижавшись щекой к груди своего мужа, и слушала ровный, спокойный ритм его сердца. Восторженный граф, чьи глаза теперь светились торжеством и бесконечной нежностью, ласково гладил меня по обнаженной спине. Его пальцы скользили по моей коже с трепетом художника, прикоснувшегося к шедевру.

— Mon ange... Ma belle, ma déesse... — без конца шептал он по-французски слова любви, зарываясь лицом в мои растрепанные волосы. Его прононс был так же безупречен, как и его навыки.

Я закрыла глаза и едва заметно, довольно улыбнулась. Мои опасения развеялись в пух и прах. Оказалось, что старая гвардия еще способна на весьма приятные сюрпризы, если снять с нее груз неуверенности. Василий Петрович оказался чутким, умелым и невероятно страстным любовником, чья деликатность с лихвой компенсировала возраст.

«А он еще ого-го какой молодец!» — с искренним уважением подумала я, слушая мерный стук его сердца. Никакой одышки, никакой аритмии. Крепкая порода Воронцовых.

Моя петербургская партия была разыграна как по нотам. У меня был титул, богатство, свобода от придворных гадюк и, как выяснилось, весьма приятный муж, который теперь был готов носить меня на руках. Европейский вояж обещал быть не просто безопасным, а по-настоящему восхитительным.