Глава 6. Парижские круассаны и момент истины

Прасковья бесшумной тенью скользнула в спальню, поставила на столик между мной и графом серебряный поднос и так же незаметно исчезла, плотно притворив за собой тяжелые двери.

На подносе, помимо изящного кофейника, возвышалась горка свежайших, еще теплых парижских круассанов — немыслимая роскошь и кулинарная редкость для петербургского утра, свидетельствовавшая о том, что французский повар Василия Петровича не зря ел свой хлеб.

Я с наслаждением откусила слоеное тесто, запивая его терпким, горьковатым мокко, и перевела взгляд на своего новоиспеченного супруга.

Граф Воронцов, отпив кофе, смотрел на меня с нескрываемым эстетическим удовольствием. В его глазах не было ни сального блеска, ни старческой похоти, лишь искреннее восхищение тонкого ценителя красоты.

— Вы очаровательны в этой утренней небрежности, моя дорогая Анна, — произнес он своим мягким, чуть ироничным баритоном. — Ваша молодость не нуждается ни в пудре, ни в парче. Право слово, Государыня подарила мне истинную жемчужину.

Он продолжал осыпать меня изящными, легкими комплиментами, словно мы сидели в светском салоне, а не в супружеской спальне на следующее утро после венчания. Мой прагматичный мозг Алисы из двадцать первого века, ободренный этим мирным началом и вкусным кофе, решил, что пришло время расставить все точки над «i». В конце концов, деловые партнеры должны доверять друг другу.

Я отставила чашку и посмотрела ему прямо в глаза.

— Василий Петрович, позвольте мне быть с вами предельно откровенной, — мой голос прозвучал спокойно и твердо. — Мы оба понимаем, что наш союз далек от пылких романов из французских книжек. Но почему вы согласились на этот брак? Разве вам, убежденному холостяку с устоявшимися привычками, действительно нужна была жена?

Граф замер с чашкой в руке, а затем его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой. Он тихо рассмеялся, откинувшись на спинку вольтеровского кресла.

— А вы берете быка за рога, моя милая Анна! — с нескрываемым удовольствием констатировал он. — Никаких женских ужимок и фальшивого смущения. Мне это по душе. Что ж, отвечу вам так же прямо.

Он поставил чашку на поднос и чуть подался вперед, понизив голос: — Я старый, очень старый должник Матушки-Государыни. В свое время она оказала моему роду услугу, которую невозможно измерить золотом. А недавно она вызвала меня к себе и лично попросила принять вас под свое покровительство. Ей нужно было срочно... изъять вас из дворца, пока молодые волки не разорвали вас на части. А просьба Государыни, моя дорогая графиня, — это закон. Особенно когда взамен мне предлагают столь очаровательную и умную компаньонку для европейского вояжа.

Пазл окончательно сложился. Екатерина Великая действительно спасала меня, а Воронцов просто отдавал свой политический долг.

Но одна деталь всё еще не давала мне покоя. Его демонстративное нежелание делить со мной постель в брачную ночь требовало объяснений. Раз уж мы начали играть в правду, я решила идти до конца.

— Похвальная преданность престолу, — я чуть склонила голову набок, внимательно изучая его лицо. — Но скажите, граф... Ваш отказ от супружеских прав... Вы что, любитель суровой мужской красоты, а не женского тела?

Воздух в спальне внезапно сгустился. Василий Петрович поперхнулся воздухом. Его глаза округлились до невозможных размеров, а благородная бледность лица сменилась густым, возмущенным румянцем.

— С чего вы это взяли?! — искренне, до глубины души поразился граф, и его голос дал петуха.

— Ну как же, — я невинно пожала плечами. — Вы окружены миловидными слугами, вы тонкий эстет, вы ни разу не посмотрели на меня как на добычу, и в брачную ночь вы предпочли спать на своей половине дома. В свете ходят разные слухи о привычках некоторых вельмож...

Секунду Воронцов смотрел на меня в немом оцепенении, а затем тишину особняка разорвал его громовой, раскатистый хохот. Он смеялся так сильно, что ему пришлось вытирать выступившие на глазах слезы рукавом своего парчового шлафрока.

— О, Господи помилуй! — отсмеявшись, простонал он. — Какая дерзость! Девочка моя, да вы просто чудо! Запомните раз и навсегда: в молодости я был весьма и весьма охоч до вашей сестры! Мои амурные похождения в Париже до сих пор помнят некоторые весьма почтенные матроны. Никто, уверяю вас, никто и никогда не мог заподозрить меня в любви к мужчинам!

Он снова усмехнулся, глядя на меня уже с некоторым лукавством: — Я просто стар, Анна. И у меня хватило такта не набрасываться на уставшую, испуганную девочку в первую же ночь, как какой-нибудь неотесанный гусар. Я ценю красоту, но я не варвар.

«Ах, вот оно что. Он не варвар», — пронеслось в моей голове.

Мой внутренний чертенок, уставший от постоянного страха и интриг, внезапно вырвался наружу. Во мне проснулась дерзкая, уверенная в себе женщина, которая поняла, что этот умный, ироничный мужчина перед ней — не угроза, а вызов.

Я медленно поднялась с кровати. Шелк скользнул по моим ногам.

Граф Воронцов замолчал, вопросительно глядя на меня.

Не отрывая взгляда от его лица, я скрестила руки на подоле своего роскошного, невесомого пеньюара и одним плавным, решительным движением стянула его через голову, отбрасывая ткань на кровать.

Я осталась стоять перед ним абсолютно обнаженной, освещенная мягкими утренними лучами солнца.

— Разве я не хороша, Василий Петрович? — тихо, с легкой, дразнящей улыбкой спросила я, расправляя плечи и позволяя ему увидеть всё, что он так благородно отказывался брать силой.