Глава 65. Страсти лаццарони, маска Пульчинеллы и кровавое чудо

Неаполь был городом разительных, бьющих наотмашь контрастов. Если по вечерам мы с Василием Петровичем погружались в бархатную роскошь театра «Сан-Карло» или чинно прогуливались по Вилле Комунале, то днем перед нами открывалась совершенно иная, дикая и первобытная душа этого южного котла.

Настоящими хозяевами неаполитанских улиц были не аристократы, а лаццарони — неисчислимая армия простого, шумного, бедного, но невероятно жизнелюбивого народа. Мой внутренний социолог из двадцать первого века был в полном восторге: уличная жизнь Неаполя представляла собой круглосуточный, бесплатный и абсолютно непредсказуемый спектакль.

Уличная комедия и белый балахон Пульчинеллы

Забыв о придворном этикете, мы часто просили кучера свернуть в узкие кварталы, где на крошечных площадях и в народных театрах, вроде «Сан-Фердинандо», разыгрывались настоящие страсти. Здесь царила комедия дель арте.

Толпа взрывалась хохотом, когда на сколоченные из досок подмостки выскакивал Пульчинелла. Этот грубоватый, хитрый, вечно голодный слуга в белом мешковатом балахоне и черной полумаске с крючковатым носом был истинным символом неаполитанского народа. Он дурачил богачей, получал тумаки, отпускал сальные шуточки, и лаццарони обожали его до безумия. Я смеялась вместе с ними, поражаясь тому, как метко этот уличный театр высмеивал пороки общества.

Неаполь не зря называли «городом, который поет». Каждая таверна, каждый узкий переулок, увешанный сохнущим бельем, гудели от звуков.

Здесь не было чинных менуэтов. Музыканты рвали струны лютней и отбивали бешеный ритм в звонкие бубны, а простые люди, скинув обувь, танцевали прямо на раскаленных камнях мостовых. Это была неистовая, дикая тарантелла. Глядя на смуглых девушек в развевающихся юбках и парней, кружащихся в этом гипнотическом танце-трансе, я чувствовала ту самую горячую южную кровь, которую невозможно зажать ни в какие корсеты.

Но по-настоящему первобытный оскал этого города мы увидели во время карнавала, когда на площадях устраивали Cuccagna — Праздник изобилия.

Это зрелище потрясло мой цивилизованный разум до глубины души. Прямо на площади выстраивали гигантские, фантастические декорации, целиком состоящие из еды: целые деревья, увешанные гирляндами колбас и окороков, фонтаны, из которых било настоящее дешевое вино, и целые горы из голов сыра.

Мы наблюдали за этим с безопасного балкона одного из палаццо. Как только долговязый король Фердинанд подал сигнал с трибуны, многотысячная толпа голодных бедняков с ревом бросилась на штурм. Это было дикое, жестокое побоище. Люди карабкались по скользким столбам, дрались за куски мяса, падали, топтали друг друга, заливаясь вином и смехом.

— Варварство, — поежилась я, отворачиваясь от площади.

— Это политика, Аннушка, — спокойно ответил Василий Петрович, опираясь на трость. — Дай толпе хлеба и зрелищ, позволь им выпустить пар в драке за колбасу, и они никогда не пойдут штурмовать королевский дворец. Бурбоны знают свой народ.

Но ни драки за еду, ни уличные комедии не могли сравниться с главным событием неаполитанского календаря — днем покровителя города, Святого Януария.

Религиозный экстаз неаполитанцев не поддавался никакому логическому осмыслению. Мы стояли в плотной толпе у Кафедрального собора, задыхаясь от запаха пота и горячего воска. Весь город, от портовых грузчиков до самого короля, замер в ожидании чуда разжижения крови святого, которая хранилась в специальной ампуле.

Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Если засохшая кровь мученика не закипала и не становилась жидкой, это считалось предзнаменованием страшной катастрофы — чумы, землетрясения или извержения Везувия.

Когда кардинал наконец поднял над головой ампулу, и багрово-красная жидкость внутри плеснулась о стекло, толпа взорвалась с такой силой, что я инстинктивно прижалась к мужу. Лаццарони рыдали, кричали от счастья, падали на колени и истово молились, воздевая руки к небу.

Я смотрела на этот искренний, пугающий в своей силе массовый экстаз и понимала: Неаполь не просто город. Это живой, дышащий вулкан, где смех Пульчинеллы, кровь святых и звон бубнов сплелись в один вечный, неразрывный узел. И наблюдать за этим из-за надежного плеча моего русского графа было лучшим приключением, которое только мог предложить мне восемнадцатый век.