Глава 5. Снятые доспехи и утренний кофе

Дорога от Зимнего дворца до каменного особняка Воронцовых на Миллионной улице показалась мне одновременно и спасительно короткой, и невыносимо долгой. Роскошная графская карета, обитая изнутри темно-синим бархатом, мерно покачивалась на брусчатке. Рядом со мной в полумраке сидел мой новоиспеченный супруг. От него исходил тонкий аромат дорогого табака и бергамота. За всю дорогу Василий Петрович не проронил ни слова, лишь однажды вежливо поправил сбившуюся на мои колени соболью полость, защищающую от осенней сырости.

Как только экипаж въехал во внутренний двор особняка и тяжелые дубовые двери захлопнулись за нашей спиной, отсекая шум ночного Петербурга, на меня навалилась смертельная, парализующая усталость. Адреналин, державший меня в тонусе во время венчания и танцев под ядовитыми взглядами двора, внезапно испарился. Мои кости ныли от тяжести парчи, а стянутые корсетом ребра требовали пощады.

В парадном холле граф галантно поцеловал мне руку. — Распоряжайтесь в этом доме, как полноправная хозяйка, моя дорогая, — негромко сказал он. — Ваши люди уже здесь. Отдыхайте, этот день был слишком долгим для нас обоих.

Он удалился на половину дома, отведенную хозяину, а я в сопровождении лакеев со свечами поднялась в свои новые покои.

Здесь меня уже ждала Прасковья и мои прежние, преданные горничные, которых я благоразумно забрала с собой из Зимнего дворца. Едва за мной закрылись двери спальни, как я без сил опустилась на низкий пуфик.

— Снимайте. Всё снимайте, ради бога, — простонала я, закрывая глаза.

Девушки засуетились вокруг меня ловкими, привычными движениями. Осторожно, чтобы не повредить бесценную ткань, они сняли с меня жесткое платье из серебряной парчи, превратившееся к концу дня в настоящую пыточную камеру. Затем настала очередь корсета. Когда тугие шнуровки наконец ослабли, я сделала первый за весь день глубокий вдох, чувствуя, как легкие со сладкой болью наполняются воздухом.

Горничные обступили меня с тазами теплой, пахнущей розовой водой воды. Они бережно протирали мою кожу мягкими губками, смывая следы тяжелой свинцовой пудры, придворных румян и испарину долгого бала. Это было ни с чем не сравнимое блаженство.

На обнаженные, расслабленные плечи Прасковья накинула мне роскошный, невесомый шелковый пеньюар, отделанный тончайшим валансьенским кружевом. Меня усадили перед зеркалом, и девушки принялись вынимать из прически шпильки, долго и тщательно расчесывая мои густые волосы щетками с натуральной щетиной, пока они не рассыпались по спине тяжелой, шелковистой волной.

Спальня утопала в полумраке. В центре комнаты возвышалась огромная кровать под тяжелым бархатным балдахином, застеленная хрустящим голландским бельем. Я забралась на высокие перины и отпустила прислугу.

Оставшись в абсолютном одиночестве, я уставилась в полутемный потолок. Сон, несмотря на чудовищную усталость, не шел.

Мой мозг Алисы из двадцать первого века включил режим тревожного ожидания. «Брачная ночь, — стучало в висках. — Придет ли муж?» Какими бы циничными и прохладными ни казались наши отношения при свете дня, в этом веке законы брака были суровы. Василий Петрович Воронцов имел на меня полные, узаконенные церковью права. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью, к скрипу половиц в коридоре. Если он придет исполнять свой «супружеский долг», мне придется стиснуть зубы и терпеть. В конце концов, это была цена моей свободы и билета в Европу.

Я лежала, натянув одеяло до самого подбородка, вздрагивая от каждого звука. Но особняк хранил величественную, сонную тишину. Никто не дернул ручку двери. Никто не нарушил моего покоя. Напряжение постепенно отпускало мои мышцы, мысли путались, и в какой-то момент тяжелый, глубокий сон окончательно сморил меня. Я уснула в полном одиночестве.

Я проснулась от того, что по комнате плыл невероятно вкусный, бодрящий аромат свежемолотого привозного кофе.

Солнечные лучи уже пробивались сквозь щели в тяжелых портьерах. Я сладко потянулась на мягких перинах, открыла глаза и тут же замерла, судорожно подтягивая одеяло к груди.

В глубоком вольтеровском кресле у окна, закинув ногу на ногу, сидел мой законный супруг.

Граф Воронцов выглядел совершенно иначе, чем вчера. На нем не было парадного кафтана и орденов — он был облачен в роскошный, уютный шлафрок из персидской парчи. Но самым непривычным было его лицо. Василий Петрович был без своего неизменного напудренного парика. Оказалось, что мой шестидесятилетний муж — лысоватый, седой дядька с аккуратным венчиком волос над ушами. Без парадной пудры и буклей он выглядел удивительно по-домашнему, очень по-человечески и совершенно не страшно.

Он держал в руках изящную чашечку тончайшего фарфора, а на столике рядом дымился серебряный кофейник. Граф выглядел невероятно свежим, выспавшимся и вполне довольным жизнью. Заметив, что я проснулась, он не стал смущаться или отводить взгляд.

— Доброе утро, графиня, — его губы тронула легкая, ироничная улыбка, а в живых глазах блеснула смешинка. Он изящно приподнял свою чашечку в приветственном жесте. — Душа моя, прошу, составь мне компанию. В этом доме подают превосходный мокко, а мне не терпится обсудить с вами маршрут нашего путешествия в Вену.

Я смотрела на этого невозмутимого, лысоватого аристократа в парчовом халате, пьющего утренний кофе в спальне своей юной жены, к которой он даже пальцем не притронулся ночью, и внезапно почувствовала, как внутри меня растекается теплая волна искренней, неподдельной симпатии. Моя догадка о его платонических намерениях подтвердилась на все сто процентов.

— С удовольствием, Василий Петрович, — я улыбнулась в ответ, откидывая одеяло и грациозно спуская ноги с кровати. Мой шелковый пеньюар струился по телу, но я больше не чувствовала себя дичью перед охотником. — Прасковья! — звонко крикнула я в сторону дверей. — Принеси мне чашку! Кажется, нам с графом действительно есть что обсудить.