Трофейный шлафрок и карлсбадский женский клуб

Наличие собственного, полностью обустроенного особняка в Карлсбаде подарило мне ту невероятную, пьянящую свободу, которой я была лишена в дворцовых анфиладах Петербурга и светских салонах Парижа или в залитом солнцем Неаполе.. Здесь я была абсолютной и полновластной хозяйкой за закрытыми дверями.Я выходила когда хотела и приглашала кого хотела,естественно,советуясь с мужем.

В какой-то момент мой внутренний житель двадцать первого века решительно взбунтовался против ежедневной пытки китовым усом и многоярусными юбками. К черту парадные платья и сложные, тяжелые прически!

Я совершила дерзкий набег на гардеробную мужа и конфисковала один из его запасных домашних шлафроков — роскошный, из плотного синего шелка. Мои верные горничные во главе с Прасковьей, хихикая и перешептываясь, за один вечер ушили его по моей фигуре и укоротили слишком длинные мужские рукава. Теперь, облачившись в тонкий кружевной пеньюар, а поверх него накинув этот трофейный халат, я чувствовала себя абсолютно счастливой. Это был мой личный, домашний оверсайз восемнадцатого века.

Но главным моим карлсбадским убежищем стала просторная ванная комната. Местные мастера оборудовали ее по последнему слову тогдашней техники, установив огромную медную лохань, которую слуги бесперебойно наполняли горячей водой.

Я могла часами блаженствовать в теплой, надушенной маслами воде. И именно здесь, за закрытыми дверями, стихийно образовался наш тайный женский клуб. Мои горничные оказались настоящим кладезем информации. Как известно, прислуга всегда знает больше своих господ. Девочки приносили мне самые свежие, самые пикантные и скандальные сплетни со всего курорта: какой немецкий барон проигрался в пух и прах, чья супруга тайно бегает на свидания к заезжему гусару и у кого из местных фон-баронов фальшивые бриллианты.

Эти банные посиделки превратились в невероятно веселые, душевные вечеринки.

В один из таких дней веселье достигло своего апогея. Я вальяжно возлежала в горячей воде, щедро сдобренной ароматной мыльной пеной, и держала в руке хрустальный бокал с ледяным шампанским. Горничные, скинув чопорную почтительность, уютно устроились вокруг ванны на низких пуфиках. Девочки пили горячий кофе со сливками, вприкуску с восхитительными местными рогаликами.

От пара, шампанского и смеха наши щеки горели ярким румянцем. Прасковья в лицах и с уморительным акцентом изображала какую-то спесивую прусскую графиню, потерявшую на променаде свою болонку. Мы хохотали так звонко и самозабвенно, словно были изрядно пьяны.

Именно в этот момент тяжелая дубовая дверь, которую мы в пылу веселья забыли запереть на задвижку, тихо скрипнула и приоткрылась.

На пороге возник граф Воронцов.

Он был одет к выезду, с тростью в одной руке и какой-то распечатанной депешей в другой. Видимо, Василий Петрович искал меня по всему дому и решил заглянуть запросто, без стука.

Граф замер на пороге. Его всегда невозмутимое лицо на секунду вытянулось от изумления. Картина, представшая перед его глазами, была достойна кисти скандального французского живописца: его жена полуголая , в пене и с шампанским, служанки, жующие выпечку, кофейники, рассыпанные рогалики и атмосфера абсолютного, разнузданного девичника.

Горничные, охнув, синхронно вскочили с пуфиков. Прасковья подавилась рогаликом, а кто-то из девушек едва не выронил чашку.

Я же, сделав грациозный глоток шампанского, совершенно не смутившись, помахала мужу свободной рукой из-под пены.

— Добрый день, Василий Петрович! Не желаете присоединиться? У нас тут превосходный кофе и последние новости о моральном падении местной знати.

Граф медленно обвел взглядом наш раскрасневшийся женский батальон. Ироничная складка залегла у его губ, а в серых глазах запрыгали смешинки.

— Прошу простить мое бестактное вторжение в ваш тайный совет, графиня, — с безупречным светским поклоном, но едва сдерживая смех, ответил муж. — Я всего лишь хотел сообщить, что экипаж подан, но, судя по всему, дела могут подождать.

Он плавно прикрыл за собой дверь, но перед тем как исчезнуть, бросил через щель лукавый взгляд:

— И к слову, душа моя... Мой синий шлафрок идет вам гораздо больше, чем мне!

За дверью послышался его удаляющийся, раскатистый смех, а наша ванная комната снова взорвалась дружным, совершенно неаристократичным девичьим хохотом.

Узнав историю происхождения нашего невозмутимого смоленского камердинера и поразившись его сходству с портретами предков в замке Любомирских, я больше не могла относиться к нему как к обычной прислуге. Во мне проснулось искреннее, почти родственное сочувствие, и я изо всех сил постаралась найти общий язык с Архипом.

Начала я с малого: в повседневном общении стала подчеркнуто уважительно именовать его Архипом Васильевичем.

— Архип Васильевич, голубчик, не распорядитесь ли насчет чая для графа? — мягко просила я, проходя мимо него в гостиной.

Подобный политес со стороны хозяйки давал совершенно непредсказуемый эффект. Суровый камердинер, не привыкший к такому пиетету, каменел, густо краснел до самых корней своих жестких волос и крайне смущался. Он судорожно кланялся и поспешно ретировался, бормоча что-то нечленораздельное.

Внимательно наблюдая за жизнью нашего немаленького домашнего двора, я вскоре заметила еще одну любопытную деталь: наш нелюдимый Архип состоял во вполне дружеских отношениях с Жозефом — секретарем графа. Они часто о чем-то негромко переговаривались во дворе или курили трубки у конюшен. Видимо, статус самых близких помощников графа сближал этих двоих, заставляя держаться вместе.

А вот внутри моего собственного, женского лагеря кипели настоящие романтические страсти.

Моя бойкая старшая горничная, Прасковья, откровенно и совершенно безнадежно сохла по секретарю. Она явно неровно дышала к Жозефу: стоило ему появиться в поле зрения, как Прасковья начинала громче смеяться, одергивала свой кружевной передник, стреляла глазками и вздыхала так глубоко, что трещали швы на ее лифе. Но все ее деревенские чары разбивались о глухую, непробиваемую стену. Жозеф, всегда вежливый и отстраненный, был холоден как лед. Он скользил по пышной Прасковье абсолютно равнодушным взглядом, словно она была не цветущей девицей, а напольными часами в коридоре.

Разгадку этой ледяной холодности мне принесла Даша — вторая моя горничная. Девушка она была тихая, неприметная, но, как оказалось, обладавшая феноменальным слухом и талантом разведчицы.

В один из дней, когда Прасковья убежала на кухню, Даша, помогая мне укладывать волосы перед зеркалом, наклонилась к самому моему уху.

— Жозеф влюблен в одну итальянку в Неаполе, — сказала мне под большим секретом Даша, косясь на закрытую дверь. — Архип нашему кучеру намекнул, а я невзначай услыхала...

— И как она?

Даша презрительно фыркнула, вздернув курносый нос, и авторитетно заявила:

— Да смуглая как цыганка! Куда ей до нашей Прасковьи! У нашей-то красота писаная, кровь с молоком, а та — тьфу, одно название, что маркиза!

Я уткнулась лицом в ладони, содрогаясь от беззвучного смеха. Утонченная, итальянская аристократка в глазах моей смоленской горничной превратилась в «смуглую цыганку».

Сплетни в нашем домашнем государстве жили своей, совершенно отдельной и восхитительно абсурдной жизнью, делая каждый мой день еще более забавным.