Глава 36. Прием в Хофбурге и пророчество в карете

Малый послеобеденный прием в Хофбурге разительно отличался от блестящих, но бессмысленных сборищ Версаля.

Зимняя резиденция Габсбургов подавляла не легкомысленной позолотой и обилием зеркал, а суровым, вековым величием. Темное дерево панелей, строгие портреты предков, тяжелые гобелены и атмосфера деловой сосредоточенности — всё здесь кричало о том, что этой империей действительно управляют, а не просто наслаждаются ее благами.

Император Иосиф II принял нас в одном из малых салонов. Здесь не было толпы разряженных придворных, жаждущих подать монарху туфлю. Присутствовало лишь несколько высокопоставленных министров, дипломатов и дам из высшего венского общества.

Разговор с императором оказался невероятно увлекательным. Иосиф не тратил время на пустые светские сплетни. Его интересовали реформы образования, новые методы земледелия и пути расширения торговли. Василий Петрович блистал. Мой муж, обладавший энциклопедическими знаниями и колоссальным опытом, дискутировал с монархом о налогообложении и европейских альянсах так легко, словно они сидели за партией в шахматы.

Я же внимательно наблюдала за императором, изредка вставляя в разговор меткие замечания, которые заставляли Иосифа одобрительно кивать.

Этот человек определенно мне нравился. В нем не было ни капли фальши. Иосиф II горел идеями Просвещения, он искренне желал вытащить свою лоскутную, огромную империю из средневекового мракобесия. Он работал по пятнадцать часов в сутки, спал на жесткой походной кровати и ненавидел придворный этикет. Для моего ума из двадцать первого века он был идеальным правителем — менеджером-трудоголиком на троне, пытающимся пробить стену косности.

Но мой внутренний историк, глядя на его живые, энергичные глаза, обливался кровавыми слезами.

Я знала, что всё это бесполезно. Его реформы натолкнутся на глухое, яростное сопротивление дворянства и духовенства. Он надорвется в этой борьбе. Всего через одиннадцать лет, в 1790 году, этот полный сил мужчина умрет в возрасте сорока восьми лет от туберкулеза, сломленный, разочарованный, приказав выбить на своем надгробии страшную эпитафию: «Здесь покоится Иосиф, у которого ничего не вышло».

Когда аудиенция подошла к концу, император лично проводил нас до дверей салона.

— Граф, ваша супруга — не только украшение этого вечера, но и редкая обладательница поистине мужского, аналитического ума, — с искренним уважением сказал Иосиф, целуя мне руку. — Надеюсь, вы задержитесь в Вене. Мне бы хотелось продолжить наши беседы.

— Ваш город пленил нас, Ваше Величество, — склонилась я в реверансе.

Мы покинули Хофбург, когда на Вену уже опустились густые, прохладные весенние сумерки. Архип ждал нас у дворцовых ворот с наемным, добротным венским экипажем — наши парадные кареты мы берегли для дальних переездов.

Я откинулась на мягкую кожаную спинку сиденья. Внутри экипажа было темно, лишь свет уличных масляных фонарей изредка выхватывал из полумрака профиль моего мужа. Василий Петрович молчал, явно прокручивая в голове состоявшийся политический разговор.

Я смотрела в окно на мелькающие силуэты венских зданий, и чувство горькой, неотвратимой исторической фатальности тяжелым камнем легло мне на грудь. Я видела человека, который так хотел изменить мир к лучшему, и знала, что этот мир его убьет.

— Печально, что ему не суждено долго править, — тихо, со вздохом произнесла я, глядя в темноту за окном. Слова вырвались сами собой, не спросив разрешения у моего рассудка.

Тишина в карете внезапно стала звенящей.

Василий Петрович медленно повернул ко мне голову. Даже в полумраке я почувствовала, как цепко, пронзительно и остро вспыхнул его взгляд.

— Что вы сказали, милая? — его голос прозвучал очень ровно, но в этой ровности скрывалась сталь.

Я мысленно прикусила себе язык. Черт возьми! Моя излишняя расслабленность в обществе мужа сыграла со мной злую шутку.

Я повернулась к нему, постаравшись придать лицу самое безмятежное и легкомысленное выражение.

— Ничего, мой дорогой, — я мягко накрыла его руку своей. — Просто мысли вслух. Наш император выглядит таким уставшим и бледным, он так много работает... Право, при таком образе жизни трудно сохранить здоровье на долгие годы. Женские страхи, не обращайте внимания.

Граф Воронцов не ответил.

Он не отдернул руку, но его пальцы на мгновение сжались, ответив на мое прикосновение чуть крепче обычного. Он смотрел на меня еще несколько долгих секунд, прежде чем снова отвернуться к своему окну.

Василий Петрович ничего не сказал. Но я знала своего умного, циничного мужа. Он вспомнил. Он вспомнил наш визит в парижское предместье Пасси. Вспомнил, как я предрекла Бенджамину Франклину рождение заокеанской империи, и как уверенно советовала скупать американские долги. И вот теперь — случайно оброненная фраза о скором конце правителя, который сейчас был в самом расцвете сил.

Мой муж был слишком умен, чтобы поверить в глупое женское предчувствие. И слишком деликатен, чтобы устроить мне допрос прямо сейчас.

Колеса экипажа мерно стучали по венской брусчатке, увозя нас к нашему временному дому. Тайны между нами становилось всё труднее прятать, и я чувствовала, что однажды мне придется рассказать этому человеку всё