Глава 37. Тень императрицы и молчание Кассандры

Наше пребывание в блистательной Вене, изначально планировавшееся как короткая светская остановка, растянулось еще на две полные недели.

После нашей случайной встречи на парковой аллее и последующего приема, император Иосиф II явно проникся к Василию Петровичу глубоким уважением. За эти четырнадцать дней мы еще дважды удостаивались чести приватных бесед с соправителем империи Габсбургов. Граф Воронцов стал для Иосифа кем-то вроде неофициального, но крайне авторитетного консультанта по русским делам, а я умело играла роль просвещенной и внимательной слушательницы, изредка вставляя реплики, которые лишь подчеркивали дипломатический гений моего мужа.

Но подлинным апогеем нашего венского вояжа стала аудиенция, на которой присутствовала сама Мария-Терезия.

Матриарх Европы. «Теща континента», как ее в шутку называли за то, что она умудрилась рассадить своих многочисленных дочерей по тронам крупнейших государств, включая ту самую французскую Марию-Антуанетту.

Встреча проходила в роскошных, но нарочито строгих покоях Шенбрунна. Когда мы вошли в зал, я почувствовала, как меняется сама плотность воздуха. Если Иосиф был сгустком нервной, новаторской энергии, то его мать была скалой.

Мария-Терезия сидела в массивном кресле, больше похожем на трон,мягкая подушка под ногами,по слухам императрица мучилась от боли в ногах. Грузная, властная женщина, облаченная в пышное платье,только черная вуаль на голове означала черный вдовий траур, который она не снимала со дня смерти своего обожаемого мужа Франца I Стефана. В ее тяжелом, оценивающем взгляде, устремленном на нас, читался колоссальный политический опыт и железная, несгибаемая воля, спасшая эту империю от распада.

Она говорила медленно, веско, с истинно монаршим достоинством.

Я сделала безупречный, глубокий реверанс и, подняв глаза, встретилась с ней взглядом. Императрица милостиво кивнула мне, очевидно, оставшись довольной моей скромностью и отсутствием парижской легкомысленности в наряде.

Пока Василий Петрович обменивался с ней изысканными политическими любезностями, я стояла чуть позади, сохраняя на лице выражение кроткой и почтительной внимательности.

А внутри меня бушевала буря.

Мой мозг Алисы из двадцать первого века кричал, подкидывая исторические факты. Я смотрела на эту великую, грозную правительницу, перед которой трепетала половина Европы, и отчетливо знала: ее время истекает. Ей оставалось жить всего около полутора лет. Осенью следующего, 1780 года, ее добьет простуда, и она уйдет в небытие, оставив Иосифа один на один с его невыполнимыми реформами.

Слова сами рвались с языка. Мне так хотелось предостеречь ее, посоветовать поберечь здоровье, не выходить на холодный ветер...

Но я стиснула челюсти так крепко, что у меня свело скулы.

«Молчи, дура! — жестко приказала я сама себе. — Просто молчи и улыбайся».

Моя недавняя обмолвка в карете по поводу Иосифа послужила мне отличным, отрезвляющим уроком. Граф Воронцов и так уже смотрел на меня с легким, настороженным подозрением, складывая в уме мои политические и исторические «предчувствия». Если я сейчас брякну что-нибудь о скорой смерти великой Марии-Терезии, меня сочтут либо сумасшедшей, либо опасной ведьмой.

Мне совершенно не улыбалось прослыть графом Сен-Жерменом в юбке! Хватит с Европы мистических авантюристов, которые якобы живут по триста лет и предсказывают будущее. Я — графиня Воронцова, богатая, счастливая женщина, а не штатная Кассандра восемнадцатого века, накликивающая беды на коронованные головы! Тем более, как известно из мифов, Кассандре ее дар провидения счастья не принес — ей всё равно никто не верил, а закончила она весьма печально.

Поэтому на протяжении всей аудиенции я не проронила ни единого лишнего слова. Я была само очарование, сама тактичность и сама благонадежность.

— Ваша супруга, граф, являет собой редкий пример благонравия, — благосклонно произнесла Мария-Терезия на прощание, позволяя мне поцеловать свою пухлую, унизанную перстнями руку. — Говорят, в Париже дамы нынче слишком много говорят о том, чего не понимают. Отрадно видеть, что русские дворянки сохраняют достоинство.

— Моя жена — мое главное сокровище, Ваше Императорское Величество, — с легким поклоном ответил Василий Петрович, бросив на меня теплый, покровительственный взгляд.

Мы вышли из дворца под весеннее венское небо. Я шумно, с наслаждением выдохнула, словно сбросила с плеч тяжелый мешок.

— Вы сегодня были на удивление молчаливы, душа моя, — заметил граф, когда Архип открыл перед нами дверцу экипажа. — Обычно беседы с монархами будят в вас... скажем так, философский дар предвидения.

В его голосе скользнула та самая тонкая, испытующая ирония, которая так пугала и восхищала меня одновременно.

Я обернулась к мужу, распахнула свой кружевной зонтик от солнца и безмятежно, совершенно искренне рассмеялась.

— Что вы, Василий Петрович! О каком предвидении может идти речь? — я легкомысленно пожала плечами, забираясь в карету. — Просто перед лицом такой великой женщины, как Мария-Терезия, любая философия меркнет. Я предпочла восхищаться молча. К тому же, сегодня я думаю только о том, куда мы отправимся дальше. Вена прекрасна, но не пора ли нам продолжить путь?

Граф удовлетворенно усмехнулся, принимая мои правила игры.

Моя внутренняя Кассандра была надежно заперта на замок, а ключ выброшен в Дунай. По крайней мере, на ближайшее время.