Глава 24. Замки Луары и миланская тряска

Зима на стыке 1778 и 1779 годов,очень теплая,надо признать, пролетела для нас с Василием Петровичем как один долгий, искрящийся праздник, который мы, впрочем, научились дозировать по собственному усмотрению.

Когда бесконечные приемы, театральные премьеры и политические дебаты в парижских салонах начинали нас утомлять, мы просто сбегали из столицы. Граф оказался идеальным спутником для путешествий. Мы нанимали легкий экипаж и отправлялись в долину Луары. Там, бродя по гулким, холодным анфиладам старинных замков — Шамбора, Шенонсо, Амбуаза, — мы словно выпадали из времени. А в январе мы совершили поездку в заснеженный Реймс, где бродили под сводами великого собора, помнящего коронации десятков французских монархов, и дегустировали лучшее шампанское прямо в прохладных подвалах местных виноделов.

И конечно мы потратили кучу денег на книги.Мой муж был тот еще библиофил.Мы посетили кучу букинистов и он радовался как ребенок когда я помогала найти ему редкий экземпляр.

К концу зимы пришли туманы,они смешивались с дымом печей и каминов в неприятный и вонючий смог.Решительно невозможно было открыть окно,а тем более гулять по улицам.

Но к февралю 1779 года парижская промозглость окончательно нас доконала. Небо над Иль-де-Франс, казалось, навсегда затянуло серой, плачущей пеленой, а в воздухе всё явственнее пахло политической грозой.

— Пора уносить ноги, душа моя, — решительно заявил однажды за завтраком Василий Петрович, откладывая свежий номер «Меркюр де Франс». — Пусть господин Бомарше и американские друзья развлекают короля без нас. Мои старые кости требуют настоящего солнца. Мы едем на юг.

Сборы были недолгими, благо Жозеф и Архип работали как слаженный часовой механизм. В середине февраля наш кортеж покинул Париж и двинулся к Средиземному морю.

Дорога до Марселя заняла пару недель, но когда в лицо ударил соленый, теплый морской ветер, я поняла, что оно того стоило. В Марселе Архип зафрахтовал крепкое торговое судно, и мы, погрузив свои бесчисленные сундуки, отплыли в Геную. Морской переход оказался на удивление приятным. Ласковые волны Лигурийского моря убаюкивали, а солнце припекало так, что я впервые за долгие месяцы сняла тяжелую меховую накидку.

Италия встретила нас запахом цитрусовых, криками чаек и... грандиозным логистическим провалом.

Наши роскошные, сшитые на заказ петербургские кареты на мягких рессорах пришлось продать еще во Франции — тащить их морем было слишком хлопотно и дорого. Поэтому в порту Генуи Архипу пришлось нанимать местный транспорт для путешествия на север, в Милан.

О, эта наемная итальянская карета! Мой избалованный двадцать первым веком позвоночник, едва привыкший к относительным удобствам экипажей Воронцова, взвыл от ужаса в первый же час пути.

Это был не экипаж. Это было орудие инквизиции на четырех колесах.

Кабина, обитая потертым, пахнущим пылью и старой кожей бархатом, крепилась на таких жестких ремнях, что мы чувствовали каждый камешек на размытом весенними дождями генуэзском тракте. Из щелей в рассохшихся дверцах немилосердно дуло, а наемные лошади, казалось, поклялись умереть от старости прямо на полпути.

Путешествие до Милана слилось для меня в одну сплошную, мучительную пытку. Мы с графом подпрыгивали на ухабах, рискуя пробить головами крышу.

— Василий Петрович! — простонала я на очередной рытвине, хватаясь за специальную кожаную петлю, чтобы не слететь с сиденья. — Если мы доберемся до Милана живыми, я лично закажу мессу за упокой души того, кто построил эту телегу!

Граф, который держался обеими руками за свою трость, чтобы сохранить хоть какое-то подобие аристократической осанки, мрачно усмехнулся:

— Боюсь, душа моя, этого мерзавца не пустят даже в чистилище. Держитесь. В Италии превосходное искусство, но отвратительные рессоры.

Мы въехали в Милан измученные, пыльные, с синяками на боках и в абсолютно скверном настроении. Заселившись в приличную гостиницу, я проспала почти сутки, отказываясь выходить из комнаты.

Но на следующий день Милан искупил все наши дорожные страдания.

Выйдя на главную площадь города, я замерла, забыв о ноющей спине. Прямо передо мной возвышался Дуомо — Миланский собор.

Это была не просто архитектура. Это была застывшая в белом мраморе готическая симфония. Тысячи резных скульптур, сотни стрельчатых шпилей, вонзающихся в ярко-синее ломбардское небо, казались совершенно невесомыми, словно сплетенными из каменных кружев.

Мы с Василием Петровичем долго стояли на площади, задрав головы. Граф, оживившись, принялся увлеченно рассказывать об истории строительства этого чуда, которое возводили несколько веков. А я смотрела на сияющий на солнце мрамор и понимала: Италия стоила каждой отбитой на ее дорогах косточки. Наш южный вояж только начинался, и впереди нас ждала вся Европа.