Глава 25. Флорентийские иллюзии и цена тосканского гостеприимства

Если бы меня попросили описать март и апрель 1779 года одним словом, я бы, не задумываясь, ответила: калейдоскоп.

После миланской встряски мы, наконец, обзавелись более приличным, пусть и не таким роскошным, как наши петербургские, экипажем, и наш вояж на юг превратился в сплошное, непрерывное эстетическое наслаждение. Весна в Италии — это не робкое пробуждение природы, к которому я привыкла в России. Это буйный, красочный взрыв. Воздух полнился сладким, дурманящим ароматом цветущих лимонных и апельсиновых деревьев, а солнце согревало так щедро, что я окончательно забросила на дно сундука все свои бархатные накидки, переодевшись в легкие шелка.

Василий Петрович оказался идеальным чичероне — гидом, о котором можно было только мечтать. Его энциклопедические знания, приправленные тонким юмором и абсолютным равнодушием к туристической суете, открывали для меня Италию с самой лучшей стороны.

Сначала была Флоренция.

Колыбель Возрождения встретила нас терракотовыми крышами и строгим величием палаццо. Мы часами бродили по галерее Уффици, где мой муж, словно старых знакомых, представлял мне полотна Боттичелли и Тициана. Для моего ума, привыкшего к цифровым копиям на экранах smartphones в прошлой жизни, стоять в полуметре от этих шедевров, видеть каждый мазок кисти гения, было сродни религиозному откровению. Флоренция была спокойной, утонченной и дышала достоинством.

Одним из главных моих потрясений стал знаменитый Понте-Веккьо — древнейший мост через реку Арно. Мой внутренний историк помнил, что когда-то здесь пахло тухлым мясом из-за мясных лавок, но Фердинанд I еще в XVI веке разогнал мясников, заменив их ювелирами. В 1779 году мост представлял собой хаотичное, но безумно очаровательное нагромождение крошечных деревянных домиков-мастерских, буквально свисавших над желтоватой водой. Воздух здесь был пропитан запахом дорогой кожи, плавленого воска и разогретого металла. Солнечные лучи дробились в витринах, за которыми сверкали тяжелые золотые цепи флорентийского плетения, камеи и россыпи речного жемчуга.

Я шла под руку с Василием Петровичем, с интересом разглядывая эту ярмарку тщеславия, а мой мозг инвестора лениво подсчитывал маржинальность местного бизнеса.

— Душа моя, если вы будете так сурово смотреть на эти гарнитуры, местный мастер решит, что вы планируете купить его лавку вместе с подмастерьями, — с улыбкой заметил граф, легонько сжав мои пальцы.

— Я просто думаю, Василий Петрович, что в Петербурге за эти кружева из золотой проволоки наши модницы переплатили бы втрое, — отозвалась я, кокетливо повернув кружевной зонтик.

Однако Тоскана решила проверить нас на прочность не искусством, а банальной человеческой жадностью. Вечером мы отправились отужинать в одну из самых респектабельных локанд неподалеку от Пьяцца делла Синьория. Заведение славилось запеченной дичью и тосканскими винами. Ужин действительно был неплох: нежная перепёлка с травами, свежий хлеб и густое Кьянти. Но когда слуга с поклоном принес счет, написанный на куске плотной бумаги, мой «внутренний аудитор» из двадцать первого века буквально взвыл.

Сумма, выведенная витиеватым почерком хозяина заведения, была астрономической. Нам попытались вписать «налог на иностранный экипаж», «гербовый сбор за хрустальные кубки» и, вишенкой на торте, стоимость вина увеличили ровно в пять раз по сравнению с ценой в меню. Расчет был прост и циничен: богатые русские аристократы, швыряющие золото направо и налево, не станут вчитываться в каракули и заплатят не глядя, дабы не терять лица.

Я почувствовала, как внутри закипает чистое, профессиональное возмущение бухгалтера, уличившего контрагента в наглом подлоге. Я перевела взгляд на мужа. Василий Петрович, скользнув глазами по счету через лорнет, даже не нахмурился. Напротив, его губы тронула та самая ледяная, уничтожающая улыбка, которую я уже видела во время петербургских интриг.

— Какое поразительное заведение, — мягко произнес граф по-французски, обращаясь к подошедшему хозяину — толстому тосканцу в напудренном парике, исходившему подобострастным потом. — Любезный, скажи мне, а в стоимость этой перепёлки входил её личный визит к Папе Римскому за благословением? Или это вино выдавлено лично пальцами великого герцога Леопольда?

Хозяин локанды растерянно моргнул, его улыбка слегка натянулась.

— О, ваше сиятельство... это особый сбор для благородных путешественников из северных стран... правила Тосканы...

— Правила Тосканы, любезный, я знаю лучше тебя, поскольку состоял в переписке с флорентийским кабинетом еще до того, как ты научился разбавлять Кьянти водой, — Василий Петрович медленно опустил счет на стол и со стуком поставил на него набалдашник своей трости из слоновой кости. — Мой секретарь Жозеф завтра же нанесет визит городскому магистрату. Думаю, им будет крайне интересно узнать, почему в твоих книгах иностранцы платят личный налог, который не поступает в казну великого герцога. Это называется мошенничеством, сударь. А в Италии за это всё еще можно познакомиться с устройством местной тюрьмы.

Толстяк побледнел так резко, что пудра на его щеках показалась серой. Его спесь испарилась в секунду. Он понял, что перед ним не «дикие русские варвары» с бездонным кошельком, а тертый европейский дипломат, способный уничтожить его бизнес одним щелчком пальцев.

— Милорд... произошла чудовищная ошибка! Писарь... глупый мальчишка всё перепутал! — запричитал хозяин, спешно выхватывая бумагу. — Для таких высоких гостей ужин, разумеется, за счет заведения! В знак почтения!

— За счет заведения мы не пьем, — сухо отрезала я, извлекая из шелкового ридикюля несколько серебряных монет — ровно столько, сколько стоил ужин по честной цене. — Ошибки нужно исправлять, сударь. Но репутация — это то, что не купишь ни за какие сборы.

Мы покинули локанду под непрекращающиеся поклоны испуганного ресторатора. Выйдя на прохладную улицу, я посмотрела на мужа и тихо рассмеялась.

— Василий Петрович, вы были великолепны. Из вас получился бы прекрасный финансовый инспектор.

— В гвардии, Анна, нас учили не только воевать, но и пресекать воровство интендантов, — лукаво подмигнул граф, подставляя мне локоть. — Поверьте, флорентийские лавочники куда трусливее наших тыловых прапорщиков. Едем в Венецию, душа моя. Там мошенники куда изящнее.