Глава 23. Послевкусие Версаля и откровенность у камина

Когда наша карета въехала во внутренний двор особняка в Сен-Жерменском предместье, над Парижем уже занимался тусклый, холодный рассвет.

Избавление от версальского наряда было похоже на изгнание бесов. Когда горничные наконец сняли с меня гигантский «пуф», расшнуровали стальной корсет и стянули необъятные фижмы, я рухнула на мягкие перины нашей кровати с таким стоном облегчения, словно только что вернулась с каторжных работ, а не с королевского праздника. Оставшись в одной тонкой батистовой сорочке, я свернулась калачиком, наслаждаясь забытым чувством свободы в собственных легких.

Двери тихо отворились. В спальню вошел Василий Петрович.

Он уже успел смыть пудру, избавиться от тяжелого парадного кафтана и переодеться в свой любимый домашний шлафрок из персидской парчи. В руках он нес два хрустальных бокала с золотистым коньяком. Муж неслышно подошел к кровати, поставил бокалы на прикроватный столик и присел на край матраса.

В неровном свете камина, отбрасывающем теплые блики на стены спальни, его лицо казалось уставшим, но глаза смотрели на меня с удивительной, всепонимающей нежностью.

— Я вижу, что вы разочарованы в Париже и Версале, моя дорогая? — тихо спросил граф, протягивая мне бокал.

Я села, кутаясь в одеяло, и сделала маленький глоток. Коньяк обжег горло, разгоняя по телу приятное тепло, вытесняющее остатки нервного напряжения.

— В жизни всегда так, — со вздохом ответила я, глядя на танцующее в камине пламя. — Ждешь грандиозного праздника, волшебства, читаешь об этом в романах... а получаешь пошлую давку, липкие руки и горькое разочарование. Этот их хваленый Версаль — просто красивый, гниющий изнутри муравейник.

Василий Петрович чуть наклонил голову, внимательно изучая мое лицо. В его взгляде не было ни капли насмешки, только глубокое, искреннее уважение.

— Вы мудры не по годам, моя милая, — мягко произнес он, касаясь моей щеки теплыми, сухими пальцами. — Большинство женщин вашего возраста отдали бы полжизни, чтобы хоть одним глазком взглянуть на Зеркальную галерею. Они слепы в своем тщеславии. А вы... вы видите суть вещей. Мне невероятно повезло с вами, Анна.

Его слова, сказанные так просто и так искренне, внезапно пробили какую-то невидимую плотину внутри меня.

Я смотрела на этого человека — немолодого, с седеющими волосами и морщинками у глаз. Он не был сказочным принцем на белом коне, не клялся мне в безумной страсти под луной, как это делал трусливый Куракин. Но именно этот прагматичный старый граф стал моей единственной каменной стеной в этом жестоком веке. Он дал мне защиту, свободу, богатство и, что самое главное, он видел во мне равного партнера, а не красивую куклу. Он понимал меня лучше, чем кто-либо другой.

Меня захлестнула такая острая, пронзительная волна благодарности и совершенно искренней, женской привязанности, что все светские условности вылетели у меня из головы.

Я резко отставила бокал на столик. Подавшись вперед, я обхватила лицо мужа ладонями и страстно, крепко поцеловала его в губы, вкладывая в этот поцелуй весь свой пыл и всё облегчение от того, что я здесь, с ним, а не в этом безумном королевском балагане.

Василий Петрович глухо выдохнул, мгновенно отвечая на поцелуй, и его руки уверенно легли на мою талию, притягивая меня ближе.

Оторвавшись от его губ, я тяжело задышала. Мой внутренний житель двадцать первого века окончательно взял верх над благовоспитанной графиней восемнадцатого столетия.

— Пошли они все к черту! — с чувством, громко и совершенно не по-аристократически выдохнула я, отбрасывая в сторону одеяло. — И Версаль, и король, и все эти идиоты в масках! У нас есть мы.

Граф замер. Его брови взлетели вверх, а в глазах вспыхнуло неподдельное изумление, смешанное с хулиганским восторгом.

— Ого? — вырвалось у него.

Он откинул голову назад и разразился таким искренним, раскатистым смехом, что, казалось, задребезжал хрусталь на столике.

— Боже правый, Анна! — отсмеявшись, простонал он, глядя на меня горящими, внезапно помолодевшими глазами. — «К черту»? Какая восхитительная, варварская экспрессия! Вы не перестаете меня удивлять. Знаете, когда вы вот так ругаетесь и сверкаете глазами, вы становитесь еще более желанной.

— Тогда к черту и разговоры, мой дорогой граф, — промурлыкала я, решительно стягивая с него парчовый шлафрок и толкая его спиной на подушки.

За окном занимался хмурый парижский день, предвещающий скорые бури для всей Франции. Но в нашей спальне было тепло, надежно и невероятно хорошо. Пусть аристократия танцует на краю пропасти, ожидая свою гильотину. Моя революция свершалась прямо здесь, и, в отличие от французской, она была абсолютно бескровной и потрясающе приятной.