Глава 80: Черный траур и эпоха паранойи

Весть о том, что голова короля Франции скатилась в корзину с опилками двадцать первого января тысяча семьсот девяносто третьего года, обрушилась на Неаполь не просто как политическая новость. Она обрушилась как библейская катастрофа, разорвавшая надвое само время. Безмятежный, залитый солнцем итальянский рай в одночасье превратился в растревоженный, парализованный ужасом улей.

Первой реакцией двора был абсолютный, парализующий шок, который стремительно перерос в слепую, сокрушительную ярость. Фактический лидер Королевства обеих Сицилий, властная и непреклонная королева Мария Каролина Австрийская, потеряла не просто зятя. Она потеряла часть своего мира. Судьба ее родной сестры, Марии-Антуанетты, запертой в парижской тюрьме, теперь не вызывала никаких иллюзий.

Во дворце воцарился черный, непроницаемый траур. Зеркала были занавешены плотным крепом, балы и театральные представления отменены. Мария Каролина, по свидетельству Василия Петровича, возвращавшегося с дипломатических аудиенций с потемневшим лицом, изменилась до неузнаваемости. Ее горе выковало из нее мстительную фурию.

В знак презрения к убийцам королева публично поклялась отомстить за смерть родственников и издала негласный, но строжайший указ: отныне французский язык, язык Дидро и Вольтера, на котором еще вчера изъяснялся весь просвещенный свет, был назван «монструозным» языком палачей.

Это немедленно отразилось на нашей жизни. В тот же вечер Василий Петрович собрал всю семью в гостиной.

— Ни слова по-французски за пределами этих стен, — жестко, чеканя каждый слог, приказал граф, глядя на Жозефа и Анабель. — И даже здесь, на вилле, при слугах — только итальянский или русский. Одно неосторожное слово, один парижский прононс на улице может стоить вам свободы. Неаполь больше не безопасная гавань.

И он был абсолютно прав. Казнь Людовика XVI навсегда уничтожила надежду на мирное реформирование Южной Италии и запустила цепную реакцию внутреннего террора.

До этого страшного года неаполитанский двор заигрывал с идеями Просвещения. Королева покровительствовала философам, а в салонах открыто обсуждали трактаты Руссо. Теперь же всё изменилось. Власти осознали, что эти самые философские идеи привели парижскую чернь к эшафоту на площади Революции.

Корона нанесла упреждающий удар. По городу прокатилась волна жесточайших арестов. Интеллектуалы, молодые аристократы, университетские профессора — все, кто когда-либо состоял в масонских ложах или читал либеральные газеты, оказались под ударом. Любые кружки по интересам были немедленно объявлены «якобинскими заговорами». Неаполь стремительно погружался во мрак полицейского государства.

Был развернут колоссальный аппарат шпионажа. Доносы стали нормой. Соседи доносили на соседей, слуги — на хозяев.

Но самым страшным явлением стали лаццарони — беднейшие, необразованные слои Неаполя. Эти люди, отличавшиеся фанатичной религиозностью и слепой преданностью королю Фердинанду IV, восприняли казнь французского монарха как сатанинское святотатство. Вооруженные дубинами и ножами, они превратились в уличную инквизицию, агрессивную опору монархии. Они патрулировали рынки и площади, готовые растерзать любого, кто был одет слишком «по-французски» или кого просто подозревали в симпатиях к республике.

Анабель пришлось срочно менять концепцию своего салона. По совету Жозефа, она убрала с витрин любые намеки на «парижский шик», переименовав свои модели в «античные» и «римские», чтобы не привлекать внимания разъяренных лаццарони.

Мы привлекли Бьянку для тренировки в итальянском языке.Итальянский язык певуч и он близок по звучанию к русскому. Не надо напрягать носоглотку. Больше всего переменам в языке был удивлен маленький Шарль. Внезапно все стали говорить на непонятных для него языках.

На внешнеполитическом фронте Неаполитанское королевство официально разорвало все дипломатические и торговые связи с Францией. Василий Петрович часами пропадал в посольстве лорда Гамильтона — Неаполь готовился вступить в Первую антифранцузскую коалицию, отдавая свой флот под командование британцев для будущей осады Тулона.

Вечерами, уложив Шарля спать, я выходила на террасу. Залив, по которому скользили лунные дорожки, теперь ощетинился мачтами военных кораблей.

Ирония происходящего была столь чудовищной, что иногда мне казалось, я схожу с ума. Королева Мария Каролина проливала реки слез, объявляла войну и погружала собственную страну в паранойю ради мести за французскую корону. А в это самое время истинный, законный наследник этой короны, мальчик, чьим именем клялись монархи Европы, спал в соседней комнате, крепко обнимая плюшевого медведя, сшитого для него Анабель.

Он был здесь, совсем рядом, скрытый под именем Шарля Воронцова. И эта ложь, наше величайшее преступление против истории, была единственным, что сохраняло ему жизнь в этом сходящем с ума мире.