Глава 79: Запоздалые вести и приговор веку

Новости в Неаполь добирались медленно. Они плыли на попутных торговых судах, тряслись в почтовых каретах по разбитым зимним дорогам Италии и ложились на наш стол с мучительным, зловещим опозданием. Пока мы наслаждались мирными вечерами и слушали рождественские колокола, в заснеженном Париже уже вершилась история, навсегда меняющая облик мира.

В конце января Василий Петрович принес в гостиную целую стопку свежих, пахнущих сырой типографской краской европейских газет. Его лицо было бледным, как мраморная крошка на наших садовых дорожках, а руки, привыкшие держать государственные печати, едва заметно дрожали.

— Ты была права, Анна... Господи Всемогущий, ты была права во всем, — глухо произнес он, опускаясь в кресло и бросая газеты на столик. — Читай.

Я взяла в руки шуршащие листы. Сухие, газетные строчки били наотмашь, восстанавливая хронологию кошмара, который мы чудом избежали.

Хроника немыслимого суда

События во французской столице развивались с пугающей, неотвратимой быстротой. Из разрозненных репортажей перед нами выстраивалась картина беспрецедентного судилища над помазанником Божьим:

10 декабря: Национальный Конвент официально начал суд над низложенным королем Людовиком XVI, которого теперь презрительно именовали «гражданином Луи Капетом».

11 декабря: Король лично предстал перед Конвентом. Газетчики описывали его спокойствие и достоинство, с которым он слушал обвинительный акт.

26 декабря: Людовик появился в Конвенте во второй раз. Его защиту блестяще и отчаянно представил адвокат Раймон де Сез. «Я ищу среди вас судей, а вижу лишь обвинителей», — приводили газеты слова отважного защитника.

27–28 декабря: В Конвент было внесено предложение спасти монарха, передав вопрос о его судьбе на всенародное голосование — апелляцию к народу. Но тут на трибуну поднялся Робеспьер.

Я зачитала вслух цитату Недокупного, от которой по спине пополз ледяной холод:

«Людовик должен умереть, чтобы нация могла жить».

Конвент, запуганный якобинцами и ревущей толпой на трибунах, отклонил предложение о референдуме. Ловушка захлопнулась.

Василий Петрович закрыл лицо руками, слушая, как я зачитываю последние, самые страшные новости января.

15 января: Конвент вынес свой вердикт. 707 голосами Людовик XVI был объявлен виновным в заговоре против общественной свободы и безопасности нации. Против не проголосовал ни один человек. Ни один!

17 января: Голосование о мере наказания длилось изматывающе долго — 21 час непрерывного поименного опроса депутатов. Цифры, напечатанные жирным шрифтом, казались насмешкой дьявола. 361 депутат проголосовал за безоговорочную смертную казнь. И 360 — против (включая тех 26, кто голосовал за смерть, но с последующим помилованием или отсрочкой).

Перевес всего в один единственный голос. Один голос решил судьбу тысячелетней монархии и отправил короля на эшафот. Последнее обращение Людовика к народу Конвент отверг.

Истерика двора и разрушенный мир

— Один голос, Анна, — прошептал граф, глядя в пустоту отсутствующим взглядом. Его дипломатическая картина мира, основанная на незыблемости договоров и божественном праве королей, рушилась прямо на глазах. — Они убивают монарха с перевесом в один голос, словно решают судьбу проворовавшегося клерка. Это невозможно осознать. Мой разум отказывается это принимать.

Я молчала, сжимая в руках газету. Мне было страшно. Одно дело — знать о событиях из учебников истории, воспринимая их как далекий, абстрактный факт. И совершенно другое — читать эти новости, зная, что в этот самый момент, где-то в сырой парижской тюрьме, живой человек прощается со своей женой и детьми, готовясь к встрече с палачом Сансоном.

— Неаполь гудит, словно растревоженный улей, — продолжил Василий Петрович, вставая и нервно прохаживаясь по гостиной. — В городе паника. Но то, что творится в королевском дворце... это не поддается описанию.

Действительно, слухи из Палаццо Реале долетали до нас со скоростью лесного пожара. Королевский двор бился в настоящей, непритворной истерике.

Королева Мария Каролина, сестра Марии-Антуанетты, узнав о результатах голосования, упала в глубокий обморок, из которого лекари с трудом вывели ее кровопусканием. Придя в себя, она кричала так, что было слышно в дальних покоях дворца, проклиная французов и требуя от своего мужа, короля Фердинанда, немедленно объявить республике тотальную войну без пощады и пленных. Дипломатические приемы были отменены, во дворце закрыли зеркала, предчувствуя неизбежную весть о самой казни. Эмма Гамильтон не отходила от постели рыдающей королевы, а британский адмирал Нельсон, как говорили, клялся отомстить за каждую слезу Марии Каролины.

Василий Петрович остановился у окна, за которым сияло ослепительное, совершенно беззаботное итальянское солнце.

— Ты знала, — он обернулся ко мне. В его голосе больше не было сомнений, только глубокий, почти мистический трепет. — Ты знала, что они его приговорят. И ты знаешь, что будет с ней... с Марией-Антуанеттой.

— Да, — тихо ответила я, глядя на свои сцепленные до побеления костяшек пальцы.

— Шарль... — граф вдруг побледнел еще сильнее, осознав весь масштаб нашего поступка. — Если бы мы не вынесли его оттуда... Если бы он остался в Тюильри... О, Господи.

Василий Петрович стремительно пересек комнату, опустился передо мной на колени и уткнулся лицом в мои колени, тяжело, прерывисто дыша. Я гладила его по седеющим волосам. Европа погружалась во мрак, но мальчик, ради которого мы прошли сквозь ад, играл в залитом солнцем саду. И в этот момент я поняла, что никакая история не властна над теми, кого мы любим, если нам хватает смелости бросить ей вызов.