Глава8.Граф Мирабо.

Май тысяча семьсот восемьдесят девятого года выдался в Париже и Версале не по-весеннему душным. Но эта духота была не столько климатической, сколько политической.

После катастрофического, слабого выступления короля на открытии Генеральных штатов государственная машина Франции просто замерла. Три сословия вступили в глухое, вязкое противостояние. Дворянство и духовенство требовали голосовать по старинке — по сословиям. Третье сословие, помня о своей подавляющей численности, уперлось насмерть, требуя поголовного голосования. Никто не хотел уступать. Версаль превратился в гигантский, гудящий котел, под которым с каждым днем всё сильнее разгоралось пламя народного гнева.

Политика выплеснулась из залов заседаний на улицы, в парки и кофейни. Одним из таких мест стало кафе «Амори» в Версале, где по вечерам собирались самые радикально настроенные депутаты.

Василий Петрович, чьи связи проникали сквозь любые стены, снял для нас небольшую ложу на втором этаже, нависающую прямо над главным залом кофейни. Мы сидели в полумраке, отделенные от остального пространства легкой деревянной решеткой, пили превосходное бургундское и наблюдали за тем, как внизу творится история.

В тот вечер зал был набит битком. Студенты, буржуа, мелкие клерки и сами депутаты Третьего сословия толпились между столиками, жадно ловя каждое слово ораторов. Воздух был сизым от табачного дыма и пропитан запахом дешевого вина и пота.

Внезапно гул голосов стих, словно по невидимому сигналу. Все взгляды устремились ко входу. Толпа почтительно, с каким-то мистическим благоговением расступилась, пропуская внутрь человека.

— Смотрите внимательно, Аннушка, — тихо произнес граф Воронцов, наклоняясь ко мне и указывая концом своей трости на вошедшего. — Вот он. Человек, который сегодня держит сердце Франции в своем кулаке. Граф де Мирабо. Депутат от Третьего сословия.

Я придвинулась к деревянной решетке, вглядываясь в фигуру внизу, и едва не отшатнулась.

Оноре Габриэль Рикети, граф де Мирабо, был чудовищно, невообразимо уродлив. Природа и судьба отыгрались на нем по полной программе. Огромная, непропорциональная голова, глубокие, багровые рытвины от перенесенной оспы, исказившие черты лица, массивный, мясистый нос и тяжелая челюсть. Он был грузен, носил небрежно сбитый набок парик, напоминавший львиную гриву, и двигался с какой-то звериной, хищной тяжестью.

«Квазимодо во плоти», — мелькнула в голове потрясенная мысль.

Но стоило этому человеку дойти до центра зала и открыть рот, как его физическое уродство перестало существовать.

Это была магия чистой воды. Мирабо не говорил — он гремел. Его баритон, глубокий, раскатистый, пробирающий до самых костей, заполнил собой всё пространство кофейни. Он начал с тихих, вкрадчивых интонаций, жалуясь на несправедливость двора, а затем его голос стал набирать силу, подобно надвигающейся буре.

Он говорил о правах народа. О том, что Третье сословие — это и есть нация. Он обрушивал громы и молнии на головы надменных аристократов и ленивых епископов. Каждое его слово, каждый жест огромных рук били точно в цель. Он дирижировал толпой, как гениальный маэстро — оркестром. Люди в зале плакали, кричали от восторга, сжимали кулаки. Их глаза горели фанатичным огнем.

Мой внутренний политтехнолог из двадцать первого века просто снял шляпу. Это был абсолютный, недосягаемый уровень популизма. Мирабо был идеальным народным трибуном, человеком, который умел превращать хаос толпы в сфокусированную, разрушительную энергию.

— Вы посмотрите, как они на него смотрят, — завороженно прошептала я, не отрывая глаз от сцены внизу. — Они готовы идти за ним хоть на край света, хоть на штыки. И это при том, что он сам — аристократ до мозга костей! Граф, защищающий чернь! Какой феноменальный политический пиар.

Василий Петрович откинулся на спинку кресла и сделал глоток бургундского. В полумраке ложи его глаза холодно блестели. В отличие от восторженной толпы внизу, старый русский дипломат не поддавался ничьим чарам.

— Это не пиар, Анна. Это месть, — ровным, лишенным эмоций голосом констатировал муж. — И это холодный, дьявольский расчет.

Я вопросительно посмотрела на Воронцова.

— Мирабо — аристократ, да. Но аристократ с клеймом, — граф презрительно усмехнулся. — Он сидел в тюрьмах за долги и скандальные любовные связи. Его собственное сословие отвернулось от него с брезгливостью. Дворянство не пожелало избрать его своим депутатом. И тогда этот гениальный урод пошел к Третьему сословию. Он надел их черное сукно, он заговорил их языком, и они приняли его как мессию. Он ненавидит Версаль за то, что тот его отверг.

Внизу Мирабо закончил свою речь. Зал взорвался овациями. Мужчины вскакивали на столы, срывая шляпы, воздух сотрясали крики: «Да здравствует Мирабо! Да здравствует нация!» Оратор, тяжело дыша, смахнул пот с изрытого оспой лба и снисходительно, как истинный король, кивнул толпе.

— Он невероятно харизматичен, Василий Петрович, — задумчиво произнесла я. — Он может стать лидером новой Франции.

— Лидером? — граф Воронцов тихо рассмеялся, и в этом смехе зазвучал весь его колоссальный, безжалостный опыт. Он постучал серебряным набалдашником трости по деревянному полу ложи. — Нет, Аннушка. Он не станет лидером. Он всего лишь калиф на час.

Муж подался вперед, глядя на триумфатора внизу.

— Посмотрите на него внимательно. Он наслаждается этой властью, но он не один из них. В глубине души он презирает эту чернь так же сильно, как и двор. Знаете, какова его настоящая цель? Он хочет напугать короля до смерти с помощью этой разъяренной толпы, а потом прийти к Людовику и сказать: «Сир, я единственный, кто может удержать этих псов на цепи. Сделайте меня министром, дайте мне власть и деньги, и я спасу вашу корону».

Я слушала мужа, и у меня по спине бежали мурашки. Василий Петрович читал Мирабо как открытую книгу. Мои знания истории двадцать первого века полностью подтверждали слова графа: именно это Мирабо и попытается сделать. Он станет тайным советником короля, будет брать у двора колоссальные взятки, пытаясь спасти монархию, пока революция не сожрет их всех.

— Он хочет оседлать события, — прошептала я.

— Именно. Он хочет оседлать тигра, — кивнул Василий Петрович, поднимаясь со стула. — Но этот тигр только просыпается. Мирабо думает, что управляет толпой, потому что они ему аплодируют. Глупец. Толпе нужен лишь рупор для её собственного гнева. Как только он попытается натянуть поводья или договориться с Версалем, они разорвут его в клочья.

Граф предложил мне руку, помогая подняться. В его глазах читался абсолютный, математический приговор великому трибуну.

— В политике, Анна, нельзя одновременно служить и королям, и бунтовщикам. Тот, кто пытается усидеть на двух разъезжающихся стульях, неизбежно падает. Мирабо попытается оседлать этот хаос, но я даю голову на отсечение — он просто сломает себе шею.

Мы покинули полумрак ложи и спустились по черной лестнице к черному ходу, избегая бурлящего зала.

Когда мы садились в ожидавшую нас в тихом переулке карету, я в последний раз оглянулась на освещенные окна кофейни. Оттуда продолжали доноситься крики и фанатичный рев. Василий Петрович был прав: тигр проснулся и почуял кровь. И великий Мирабо со своим львиным рыком был лишь первой, громкой закуской на его историческом пиру.