Глава 7.Генеральные штаты и парад обреченных

Пятое мая тысяча семьсот восемьдесят девятого года. День, который должен был войти в историю как триумф королевской воли и национального единения, а стал точкой невозврата.

Утром мы с Василием Петровичем покинули наш особняк в Сен-Жерменском предместье и направились в Версаль. Жозеф и Бьянка, к моему огромному облегчению, уже благополучно отбыли в Неаполь, увозя с собой часть наших самых ценных бумаг и мое материнское спокойствие за юную подругу. С ними я отправила Настасью и Дашу.Со мной осталась только Прасковья и две горничные-француженки. В Париже мы остались вдвоем, опираясь лишь на верность Архипа и холодный расчет моего мужа.

Настроение в столице было приподнятым, почти праздничным. Улицы пестрели флагами, из окон свешивались гирлянды цветов. Толпы парижан стекались к дороге на Версаль, надеясь хоть краем глаза увидеть торжественное шествие. Люди искренне верили, что стоит королю и депутатам сесть за один стол, как налоги исчезнут, амбары наполнятся хлебом, а Франция вступит в золотой век.

«Святая простота», — с горечью думала я, глядя на восторженные лица из окна кареты.

В Версале царило немыслимое столпотворение. Зал Малых забав (Salle des Menus-Plaisirs), спешно переоборудованный для заседаний, гудел, как гигантский улей. Василий Петрович, благодаря своим безупречным дипломатическим связям, достал нам прекрасные места в ложах для почетных гостей, откуда открывался превосходный вид на весь зал.

Я сидела, обмахиваясь веером, и не могла оторвать глаз от разворачивающегося внизу зрелища. Это был не просто политический съезд. Это был парад, четко и безжалостно разделенный на сословия, словно живая иллюстрация к брошюре аббата Сийеса.

Справа от нас, утопая в роскоши, рассаживалось духовенство — Первое сословие. Епископы и кардиналы в алых мантиях и тяжелых фиолетовых сутанах выглядели как ожившие портреты эпохи Возрождения. Мой взгляд скользнул по их рядам и безошибочно выцепил знакомую фигуру: Шарль Морис Талейран сидел с невозмутимым видом, чуть опираясь на свою трость. Он не смотрел на алтарь. Он внимательно, словно ястреб, изучал зал.

Слева располагалось Второе сословие — дворянство. О, это было море перьев, золотого шитья, шелка и надменности! Герцоги и маркизы в шляпах с белыми плюмажами и парадных камзолах переговаривались, свысока поглядывая на остальной зал. Они чувствовали себя хозяевами жизни, уверенными, что приехали сюда лишь за тем, чтобы милостиво позволить королю немного увеличить налоги для черни.

А прямо перед нами, в глубине зала, плотной черной массой сидело Третье сословие.

Контраст был разительным, почти оскорбительным. По строгому приказу двора (еще одна фатальная, унизительная ошибка протокола!), депутаты Третьего сословия были обязаны явиться в скромных черных суконных костюмах и коротких черных плащах, без шпаг и плюмажей. Шестьсот человек — юристы, врачи, коммерсанты, писатели — цвет нации, представляющий девяносто шесть процентов населения Франции, были одеты как стайка нахохлившихся ворон перед стаей павлинов.

Но именно от этой черной, безликой массы исходила пугающая, первобытная энергия. В их молчании чувствовалась сжатая пружина.

— Посмотрите на них, Анна, — негромко произнес Василий Петрович, склонившись к моему уху. Он тоже не сводил глаз с Третьего сословия. — Двор одел их в траур, желая унизить. А они носят этот траур как униформу армии, готовой к бою. Это уже не просители. Это прокуроры.

Внезапно зал огласился звуками фанфар. Все присутствующие поднялись со своих мест. В ложу, расположенную на возвышении, вошел король Людовик XVI в сопровождении королевы Марии-Антуанетты и принцев крови.

Король выглядел еще более тучным и неуклюжим в своем роскошном одеянии, чем во время утреннего lever. Он тяжело опустился на трон, водрузив на голову шляпу с бриллиантовым аграфом. Королева села рядом, ее лицо, покрытое толстым слоем пудры, казалось застывшей, высокомерной маской.

Людовик начал свою речь.

Я вслушивалась в его высокий, глуховатый голос, надеясь услышать хоть каплю государственного величия, хоть намек на понимание катастрофы. Но король говорил лишь о пустой казне, о необходимости новых займов и о своей отеческой любви к подданным. Ни слова о конституции, ни слова о реформах или равенстве налогообложения. Он говорил так, словно обращался к непослушным детям, которых нужно слегка пожурить за перерасход карманных денег.

Когда он закончил, дворянство и духовенство разразились аплодисментами и, согласно этикету, надели шляпы.

А затем произошло то, от чего по залу пронесся испуганный шепот.

Депутаты Третьего сословия, которые по старинным правилам должны были стоять с непокрытой головой в присутствии монарха, как один человек, молча и с вызовом надели свои черные треуголки.

Это был первый, явный, дерзкий жест неповиновения. Оскорбление величества.

Людовик растерялся. Он близоруко моргнул, явно не понимая, что делать. Тишина в зале стала звенящей, тяжелой. Королева побледнела от гнева. Вместо того чтобы приказать охране снять с них шляпы или произнести гневную отповедь, неуклюжий монарх совершил очередную нелепость: он просто снял свою собственную шляпу. Дворянам и духовенству ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Зал выдохнул, но это был выдох не облегчения, а потрясения.

— Вот и всё, — еле слышно прошептала я, комкая в руках шелковый веер. Мой мозг Алисы из двадцать первого века только что зафиксировал конец французской монархии. — Он уступил. Он показал слабость.

— Вы правы, душа моя, — мрачно подтвердил Василий Петрович, откидываясь на спинку стула. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась холодная ярость профессионального политика, наблюдающего за фатальной ошибкой дилетанта. — Король только что сам короновал толпу. С этой минуты он здесь больше не хозяин.

Мы покинули Зал Малых забав в тяжелом, гнетущем молчании. Вокруг нас бурлила нарядная, возбужденная версальская толпа, обсуждающая детали нарядов королевы и длительность министерских речей. Они не понимали, что только что присутствовали не на открытии парламента, а на параде обреченных.

Карета покатилась по дороге обратно в Париж. Я смотрела на профиль своего умного, жесткого мужа, и внутри меня крепла одна-единственная мысль: нам нужно бежать отсюда. Бежать как можно скорее, пока этот черный, безликий траур Третьего сословия не затопил улицы настоящей кровью.