Глава 39.Эхо Варрена

Лето тысяча семьсот девяносто первого года обрушилось на Кампанию изнуряющим, тягучим зноем. Но липкий пот, выступавший на моих висках по утрам, был вызван вовсе не неаполитанским солнцем.

Редкие, зашифрованные письма от Василия Петровича, доставляемые надежными курьерами, приносили из Франции вести одна страшнее другой. Мой внутренний историк знал расписание этой катастрофы, но читать сухие строки мужа было физически больно.

Кризис грянул в июне. Знаменитый Вареннский кризис.

Граф писал, что Людовик XVI с семьей попытался тайно бежать из Парижа к восточной границе, чтобы возглавить армию роялистов и организовать интервенцию. Мой муж, как всегда, оказался абсолютно, безжалостно прав: их тяжелая, роскошная берлина, набитая чемоданами и слугами, ползла со скоростью черепахи. План с треском провалился. В крошечном городке Варенн короля узнал простой почтмейстер. Венценосных беглецов арестовали и под конвоем Национальной гвардии с позором вернули в столицу.

«Париж встретил их гробовым, зловещим молчанием, Аннушка, — писал Василий Петрович своим четким, твердым почерком. — Никто не снимал шляп. Король больше не священен. Он — беглец и предатель в глазах толпы. Вера в монархию рухнула окончательно, и республиканские настроения теперь диктуют повестку в Собрании. Тюильри превратился в настоящую тюрьму. ».

Я опускала письмо на колени и долго смотрела на играющие вдали солнечные блики Неаполитанского залива. Там, в этой парижской тюрьме, вместе с Марией-Антуанеттой сидел чужой, подставной мальчик, играющий роль дофина. Круг сужался.

Чтобы не сойти с ума от тревоги за мужа, я с головой уходила в заботы о Шарле.

Мы много гуляли по Неаполю. Оставив душную виллу, мы спускались к набережной. Шестилетний мальчик, одетый в простой, но опрятный костюмчик , вприпрыжку бежал рядом со мной, крепко держа меня за руку.

Он поразительно быстро адаптировался. Прошлое в золотых залах Версаля стиралось из его детской памяти, заменяясь яркими красками Италии. Он больше никогда не называл себя принцем. Он откликался на имя Шарль, приветливо здоровался с торговками на рынке и приходил в абсолютный, неописуемый восторг от неаполитанского мороженого. Когда я покупала ему рожок с лимонным или фисташковым сорбетом, его лицо сияло таким обыкновенным, земным детским счастьем, что у меня сжималось сердце.

Однажды, когда полуденный зной загнал нас обратно в прохладную библиотеку виллы, я решила, что пора заняться его образованием.

Усадив Шарля за большой дубовый стол, я разложила перед ним чистые листы бумаги, приготовила перья и открыла привезенную из Парижа детскую азбуку.

— Ну что, мой юный принц, — бодро начала я, придвигая к нему чернильницу. — Пора учиться читать и писать. Начнем с простых букв. Смотри, это буква «А»...

Шарль серьезно посмотрел на меня своими огромными, умными глазами. В них мелькнула та самая, чисто бурбоновская снисходительность, которую он иногда забывал прятать. Он аккуратно, двумя пальчиками, взял у меня из рук книгу, перевернул несколько страниц и ясным, звонким голоском бегло, без единой запинки, прочитал целый абзац сложного французского текста.

Мои брови поползли вверх.

— Ты... умеешь читать? — растерянно спросила я.

Мальчик кивнул и, отложив книгу, сложил ручки на столе.

— Умею, тетя Анна, — вежливо ответил он. — А еще я знаю наизусть басни. Хотите, расскажу?

Не дожидаясь моего ответа, он встал из-за стола, выпрямил спину, заложил одну руку за спину, как заправский придворный оратор, и с идеальной выразительностью, соблюдая все интонации и паузы, начал декламировать Жана де Лафонтена:

— Maître Corbeau, sur un arbre perché, Tenait en son bec un fromage... (Мастер Ворон, сидя на дереве, держал в клюве сыр...)

Я слушала его, открыв рот. Он прочитал «Ворону и Лисицу» безупречно. Гувернеры в Версале не зря ели свой хлеб: наследника французского престола учили лучшие умы эпохи. Мой внутренний педагог чувствовал себя слегка уязвленным, но гордость за этого умного, талантливого ребенка перевешивала всё остальное.

— Браво, Шарль! — я искренне захлопала в ладоши, когда он закончил и с достоинством поклонился. — Это было просто великолепно.

Он сел обратно на стул, но радости на его лице не было. Воспоминания, разбуженные французскими стихами, внезапно прорвали ту защитную плотину, которую его детская психика выстроила в Неаполе.

Шарль опустил голову. Его маленькие пальчики нервно теребили край листа бумаги. Когда он снова посмотрел на меня, его огромные глаза были полны слез.

— Тетя Анна... — его голос дрогнул, потеряв всю свою ораторскую уверенность. Это был просто напуганный, тоскующий маленький мальчик. — Когда мы поедем к маме?

Вопрос ударил меня под дых. Перед глазами вспыхнули строки из письма графа: унизительное возвращение из Варенна, ярость толпы, Тюильри, превратившийся в тюрьму. Мария-Антуанетта была обречена, и я знала это лучше, чем кто-либо другой.

Сказать ему правду? Сказать, что его мама сейчас заперта под дулами ружей Национальной гвардии и что он, скорее всего, больше никогда её не увидит? Это убило бы его.

Я обошла стол, опустилась перед ним на колени и крепко прижала его к себе, гладя по светлым, пахнущим солнцем волосам.

— Мы не можем сейчас поехать во Францию, мой милый, — тихо, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, ответила я. — Там сейчас очень неспокойно.

Шарль всхлипнул, уткнувшись носом в мое плечо.

— Но я так соскучился...

Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его заплаканные глаза, и произнесла самую страшную, но самую спасительную ложь в своей жизни.

— Она сама приедет к нам, Шарль, — я улыбнулась ему мягкой, уверенной улыбкой. — Как только плохие люди уйдут, а дороги станут безопасными, твоя мама обязательно приедет к нам в Италию. Мы просто должны подождать.

Ребенок внимательно смотрел на меня. Дети чувствуют фальшь, но моя любовь к нему и желание защитить были абсолютно искренними. Шарль судорожно вздохнул, вытер слезы кулачком и, поверив моему обещанию, кивнул.

— Это хорошо, — тихо, с робкой надеждой сказал спасенный дофин Франции.

Он снова прижался ко мне, а я гладила его по спине, глядя поверх его головы в пустую библиотеку, и молилась всем богам, чтобы мой муж успел выбраться из того ада, который сжимался вокруг королевской семьи, прежде чем двери Парижа захлопнутся навсегда.