Глава 40.Море

Июльский зной накрыл Неаполь тяжелым, плавящим камни покрывалом. Воздух дрожал над черепичными крышами, а Везувий, казалось, дышал раскаленным пеплом прямо на город. Сидеть на вилле, даже за закрытыми ставнями и опущенными парусиновыми тентами, становилось решительно невозможно.

Мой внутренний спасатель, помнящий о живительной силе воды, забил тревогу. Я велела Архипу готовить легкую коляску.

Теперь наши поездки на тот самый уединенный каменистый пляж, где мы когда-то стреляли по бутылкам с Василием Петровичем, стали ежедневным ритуалом.

Сначала Шарль отнесся к огромному, шумящему морю с вполне понятной для версальского ребенка опаской. Он стоял на берегу в своей полотняной сорочке, переминаясь с ноги на ногу, и недоверчиво смотрел на набегающие волны. В его мире вода существовала лишь в мраморных бассейнах Трианона да в изящных фонтанах.

Но природное детское любопытство быстро взяло верх над осторожностью.

Я заходила в воду первой, подавая ему руку. Сначала по колено, потом по пояс. Соленая вода ласково обнимала, принося божественную прохладу.

— Иди ко мне, Шарль! — звала я его, брызгаясь и смеясь. — Смотри, вода держит!

Уже через неделю от его робости не осталось и следа. Шестилетний мальчишка, который еще полгода назад играл под прицелом мушкетов Национальной гвардии, оказался невероятно способным учеником. Он схватывал всё на лету.Вместо рубашки я одевала его в короткие белые кюлоты,они не мешали движениям в воде.

Вскоре он уже барахтался рядом со мной, как настоящий маленький дельфин. Он научился задерживать дыхание и с восторгом нырял с открытыми глазами, выискивая на дне красивые, обкатанные волнами камушки и ракушки, которые потом с гордостью складывал на берегу. Его бледная, аристократическая кожа покрылась ровным, золотистым итальянским загаром, а на щеках заиграл здоровый румянец.

Архип Васильевич, неизменно сопровождавший нас в этих вылазках, стоял на берегу. Наш суровый смоленский страж, закатав штанины, заходил в воду по щиколотку и внимательно, исподлобья следил за каждым движением мальчика, готовый в любую секунду броситься на помощь. Но помощь не требовалась.

Однажды, когда солнце начало клониться к западу, окрашивая воды залива в нежно-персиковые тона, Шарль вынырнул совсем рядом со мной. Он откинул назад мокрые, потемневшие волосы, смешно фыркнул, отплевываясь от соленой воды, и повис у меня на шее, тяжело дыша.

Я обняла его мокрое, скользкое тельце, чувствуя, как бьется его маленькое сердечко.

— Тетя Анна, а мы завтра снова приедем? — спросил он, заглядывая мне в глаза с такой искренней, неподдельной надеждой, от которой у меня перехватило горло. — Архип обещал показать мне, как ловить крабов!

— Конечно приедем, мой милый, — тихо ответила я, целуя его в мокрую, пахнущую морем макушку. — Мы будем приезжать сюда каждый день, пока тебе не надоест.

Он счастливо улыбнулся и, оттолкнувшись от меня, снова нырнул, взбив фонтан брызг.

Я смотрела на него, плавающего в золотистой воде, и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно меняется. Страх за Василия Петровича, тревога за судьбу Франции, тоска по прошлой жизни — всё это отступало на второй план перед этим маленьким, живым комочком энергии.

Весь мой нерастраченный материнский инстинкт, который я когда-то пыталась заглушить дипломатическими играми и дворцовыми интригами, теперь обрушился на этого ребенка. Я любила его. Любила его звонкий смех, его серьезные, не по годам умные глаза, его бурбоновское упрямство и его детскую доверчивость.

Я спасла его от страшной, медленной смерти в башне Тампль. Но теперь я понимала, что и он спас меня. Он подарил мне тот самый смысл, которого мне так не хватало в этом чужом, жестоком восемнадцатом веке.

Я смотрела на Шарля, ныряющего за очередной ракушкой, и уже даже мысленно не называла его ни принцем, ни племянником. В глубине души, там, где не властны ни революции, ни короли, я называла его своим сыном. И ради этого мальчика я была готова перевернуть мир, если бы он посмел снова ему угрожать.