глава 38.Пушистый санкюлот

Весна тысяча семьсот девяносто первого года ворвалась в Неаполь неистовым, ослепительным цветением. Склоны холмов покрылись пеной миндальных и лимонных садов, а воздух стал настолько густым и сладким, что его, казалось, можно было пить вместо вина.

Жизнь на вилле текла своим чередом, пока в один из таких прозрачных, солнечных дней курьер не доставил мне долгожданный пакет из Франции.

Письмо от Василия Петровича было написано нашим излюбленным «деловым» языком, полным тонких метафор и полунамеков, чтобы ни один перлюстратор не догадался об истинном смысле послания. Муж сообщал, что его здоровье полностью восстановилось, дела по «закрытию французских филиалов» близятся к завершению, а атмосфера в столице пока стабильна.

Но один абзац заставил меня побледнеть и перечитать его трижды.

«Главные акционеры из Тюильри пребывают в прекрасном, бодром настроении, — писал граф уверенным, ровным почерком. — К слову, их младший наследник совершенно оправился от зимней простуды, вполне освоился в своей резиденции и каждый день изволит гулять в саду под присмотром гвардии».

Письмо выпало из моих ослабевших пальцев и спланировало на мраморный пол террасы.

Освоился? Гуляет в саду?!

В моей голове мгновенно вспыхнула страшная, леденящая кровь картина: парижская рождественская ночь, пронизывающий ветер и ледяное, безжизненное тельце мальчика из трущоб, которого мы спрятали под королевским балдахином.

Как освоился? Кто освоился?! Мертвый мальчик не был мертвым?!

Мой внутренний аналитик из двадцать первого века забился в панике, пытаясь найти рациональное объяснение. Впал в летаргический сон от маковой настойки, а потом очнулся? Нет, исключено, Архип лично констатировал смерть. Значит... значит, Мария-Антуанетта, обнаружив в постели мертвого простолюдина, не подняла крик. Поняв, что настоящий сын спасен, эта отчаявшаяся, гордая женщина сыграла свою собственную, жуткую партию. Она скрыла труп и нашла другого двойника! Нашла похожего сироту и выдала его за дофина, чтобы обмануть Лафайета и Национальную гвардию!

Осознание того, что прямо сейчас в Тюильри какой-то чужой ребенок играет роль наследника престола, обреченного на смерть в Тампле, ударило меня под дых. Меня охватил такой жгучий порыв, что я вскочила с кресла. Если бы не здравый смысл, я бы немедленно приказала седлать лошадей и помчалась бы обратно, к берегам Франции, в этот кровавый, закипающий Париж, чтобы вытащить оттуда своего мужа и разгадать эту дворцовую тайну.

Но в этот момент с лужайки донесся звонкий, счастливый детский смех.

Я подошла к балюстраде. Там, внизу, маленький Шарль Бурбон, которого мы теперь называли просто нашим принцем, увлеченно гонял наглых итальянских голубей. На его щеках играл здоровый южный румянец, а в глазах не было ни капли страха. Я смотрела на спасенного ребенка, и мой порыв вернуться в Париж медленно угас. Мое место было здесь. Мой долг — защищать ту жизнь, которую мы уже спасли.

К тому же, Неаполь требовал моего постоянного присутствия.

В марте случилось долгожданное чудо: Бьянка разрешилась от бремени. Юная баронесса подарила нашему секретарю Жозефу невероятно красивую, здоровую девочку с огромными темными глазами, в которых безошибочно угадывалась итальянская порода.

Мы с Шарлем навещали их особняк на нашей улице почти каждый день. Пятилетний мальчик, лишенный нормального детства в золотой клетке Версаля, приходил в абсолютный восторг от младенца. Он мог часами тихо сидеть у колыбели, серьезно и ответственно покачивая ее, пока мы с Бьянкой пили кофе и обсуждали проблемы младенцев.

Шарля вообще полюбили все обитатели нашего дома. Настасья пекла для него особые сладкие пирожки, Архип вырезал ему деревянных лошадок, а горничные готовы были носить его на руках.

Единственным существом на вилле, которое категорически отказывалось признавать авторитет юного принца, был кот Персик.

Подарок Василия Петровича изрядно подрос, превратившись в огромное, пушистое и невероятно своенравное белое существо. Персик искренне считал себя полноправным хозяином Неаполя и терпеть не мог, когда его пытались тискать или наряжать. Периодически кот бунтовал: он вырывался из объятий мальчика, возмущенно шипел и пускал в ход когти.

Шарль, к его чести, переносил эти нападения с истинно бурбоновским стоицизмом. Он ни разу не заплакал и не побежал жаловаться, лишь упрямо поджимал губы и прятал поцарапанные пальцы за спину. В конце концов, ребенок, переживший штыки Национальной гвардии под своими окнами, явно не собирался пасовать перед каким-то персидским котом.

Но мое терпение оказалось не таким безграничным.

Однажды утром, застав кота за очередной попыткой расцарапать руку принцу, я решительно перехватила пушистого агрессора за шкирку. Вооружившись специальными кусачками из своего маникюрного набора, я усадила возмущенно вопящего Персика себе на колени и принялась безжалостно укорачивать его главное оружие.

— Ну всё, ваше кошачье величество, ваше тиранство окончено, — мстительно приговаривала я, откусывая острые кончики когтей, пока Шарль с восхищением наблюдал за этой экзекуцией. — Ты только посмотри на свое поведение! Живешь в роскоши, ешь сметану, а нападаешь на невинных людей из-за угла!

Я щелкнула щипчиками в последний раз, отпуская обиженного, лишенного сабель кота на пол, и строго погрозила ему вслед пальцем:

— Ты санкюлот, а не Персик! Иди в сад, революционер пушистый!

Шарль заливисто, искренне расхохотался, глядя, как белый кот, возмущенно подергивая хвостом, удаляется в заросли бугенвиллий. А я улыбнулась в ответ, понимая, что пока мы можем позволить себе смеяться над такими мелочами, наш маленький итальянский мир находится в полной, абсолютной безопасности.