Глава22.Хаос 1790 года.

Тысяча семьсот девяностый год ворвался в нашу жизнь не с грохотом пушек и лязгом гильотин, а с назойливым, непрекращающимся шелестом бумаги. После кровавого лета восемьдесят девятого казалось, что Париж немного успокоился. Но это было затишье внутри бумажной бури: Национальное собрание с одержимостью безумцев штамповало декреты, разрушая старый мир до самого основания.

Для беспечных парижан это был год бесконечных праздников и политических клубов. Для нас с Василием Петровичем — год виртуозного выживания и юридической эквилибристики.

Уже в марте они перекроили карту страны. Старые, исторические провинции с их традициями были стерты одним росчерком пера, и на их месте возникли восемьдесят три унифицированных департамента.

— Гениальная глупость, — констатировал мой муж, просматривая за утренним кофе свежие газеты. — Они думают, что если назовут земли по именам рек и гор, то крестьяне забудут, кто они такие. Но для нас, Анна, это открывает прекрасные возможности. Местные чиновники в новых департаментах сейчас настолько запутаны в инструкциях, что Жозеф из Неаполя через своих агентов сможет беспрепятственно вывезти остатки наших коллекций, пока они разбираются, кто кому подчиняется.

Следом Национальное собрание взялось за экономику. Чтобы покрыть колоссальные государственные долги, они конфисковали церковные земли и начали выпуск ассигнатов — бумажных денег, обеспеченных этими самыми землями.

Мой внутренний человек из двадцать первого века, знающий историю инфляции, лишь горько усмехнулся.

— Архип! — позвал граф нашего верного камердинера. — Слушай меня внимательно. Если на рынке зеленщик или мясник попросит расплатиться этими новыми бумажками — плати, если они у нас есть. Но если кто-то попытается дать тебе ими сдачу — требуй только звонкую монету. Золото и серебро. Ни одной бумажной ассигнации в этом доме оставаться не должно. Эти бумажки скоро будут стоить дешевле чернил, которыми они напечатаны.

Но самым сильным психологическим ударом для старой элиты стало девятнадцатое июня. В этот день Национальное собрание одним декретом отменило дворянство. Все титулы, гербы, ливреи и феодальные привилегии были объявлены вне закона. В одночасье герцоги и маркизы превратились в простых «граждан».

На следующее утро я проснулась от громкого скрежета и ругани во дворе нашего особняка. Накинув пеньюар, я выглянула в окно и замерла.

Архип, вооружившись тяжелым ломом и зубилом, безжалостно сбивал со створок наших парадных карет великолепные позолоченные гербы рода Воронцовых. Рядом стоял Василий Петрович, опираясь на трость, и невозмутимо руководил процессом.

Я поспешно оделась и спустилась во двор. — Василий Петрович! — ахнула я. — Что вы делаете? Это же кощунство!

— Это благоразумие, гражданка Воронцова, — иронично поклонился мне муж, и его глаза лукаво блеснули. — Декрет гласит: никаких гербов. Я предпочитаю, чтобы мои кареты испортил мой собственный слуга, а не пьяная толпа санкюлотов на улице, которая сожжет экипаж вместе с этими гербами. Титул, душа моя, это не кусок крашеного дерева. Истинное благородство в крови и в уме. А краску мы восстановим, когда вернемся в Петербург.

В июле реформаторы добрались до самого святого — до церкви. «Гражданское устройство духовенства» превратило священников в обычных государственных служащих на жалованье. Их заставили приносить присягу на верность конституции.

— Вот теперь они действительно разбудили зверя, — мрачно заметил граф, когда мы узнали эту новость. — Одно дело — отнять у людей гербы и титулы. Но отнять у них Бога... Франция расколется надвое. Те священники, что откажутся присягать, уведут за собой крестьян. Начнется гражданская война.

Но пока война не началась, Париж решил праздновать. Кульминацией этого странного, иллюзорного года стало четырнадцатое июля — первая годовщина взятия Бастилии, объявленная Праздником Федерации.

В тот день мы смешались с толпой на Марсовом поле. Это было грандиозное, циклопическое зрелище. Под проливным дождем сотни тысяч парижан, гвардейцев и делегатов со всей Франции собрались вокруг гигантского Алтаря Отечества.

В центре внимания снова был маркиз де Лафайет. Он гарцевал на своем знаменитом белом коне, принимая восторженные крики толпы, словно римский император. Епископ Талейран (тот самый, что недавно играл с мужем в пикет, а теперь без колебаний присягнул новой власти) отслужил торжественную мессу под открытым небом.

И вот настал главный момент. Король Людовик XVI поднялся, чтобы принести присягу на верность нации и закону. Толпа взревела от восторга. В воздух полетели шляпы, люди плакали и обнимались. Им казалось, что революция окончена, что монархия и свобода слились в вечном братском объятии.

Я стояла под большим зонтом, который держал над нами Архип, и смотрела на это море ликующих, обманутых людей.

— Как красиво, — прошептала я, чувствуя необъяснимую, щемящую грусть. — И как безнадежно.

— Вы правы, Аннушка, — Василий Петрович брезгливо отряхнул капли дождя со своего неприметного суконного сюртука без гербовых пуговиц. — Это просто грандиозный спектакль. Король клянется из страха, Лафайет упивается тщеславием, а Талейран служит мессу, ни на секунду не веря в Бога. Этот бумажный замок рухнет при первом же сильном порыве ветра.

Мы развернулись и пошли прочь с Марсова поля, возвращаясь в нашу крепость. Тысяча семьсот девяностый год заканчивался, оставляя Францию с новыми границами, бумажными деньгами, обесчещенной церковью и опьяняющей, но смертельно опасной иллюзией всеобщего братства. А мы с мужем, лишенные титулов, но сохранившие капиталы и рассудок, молча готовились к настоящей буре.Побег был невозможен в этом хаосе мятежей,разбоя и безвластия.Но то что Василий Петрович к лету исцелился и пришел в порядок уже было для меня огромной наградой.Мы ждали возможности….