Глава 21.Пропащий Лафайетт

Рождество тысяча семьсот восемьдесят девятого года мы встречали в атмосфере, бесконечно далекой от привычных праздничных торжеств. В нашем особняке, переведенном на осадное положение, не пахло ни хвоей, ни традиционными рождественскими гусями в яблоках.

Снаружи шел мокрый парижский снег, смешиваясь с грязью на брусчатке. Город был мрачен, голоден и зол. Но внутри наших стен царил относительный покой, поддерживаемый строгой дисциплиной и запасами Архипа.

Утром, пока Василий Петрович еще отдыхал, я сидела в своей спальне перед туалетным столиком. Моя французская горничная Люсиль, расчесывая мне волосы, так и лучилась от распирающего ее желания поделиться свежими новостями. Женская прислуга, даже будучи запертой в особняке, умудрялась каким-то непостижимым образом выведывать городские слухи через редких посыльных и зеленщиков, приносивших продукты к черному ходу.

— Мадам графиня, — не выдержала наконец Люсиль, ее глаза загорелись заговорщицким блеском. — Весь Париж только об этом и говорит! Вы слышали новости о нашем бравом генерале?

Я внутренне напряглась. Любые новости о главнокомандующем Национальной гвардии в последнее время не сулили нам ничего хорошего.

— Неужели Национальное собрание наконец-то призвало маркиза де Лафайета к ответу за цены на хлеб? — сухо поинтересовалась я, глядя на девушку через зеркало.

— Что вы, мадам! При чем здесь хлеб, когда тут такие страсти! — Люсиль всплеснула руками, едва не выронив гребень. — Любовь! Говорят, наш бравый генерал окончательно потерял голову. У него бурный, совершенно скандальный роман с гражданкой Вальё!

Я удивленно приподняла бровь. — Гражданкой Вальё?

— Ну да, с бывшей графиней Вальё, — пояснила горничная, понизив голос до театрального шепота. — Хоть нынче титулы и отменили, но все мы знаем, кто есть кто. Говорят, она невероятная красавица. И представляете, слухи ходят, что генерал настолько ослеплен страстью, что всерьез задумал на ней жениться!

Я замерла на секунду, переваривая услышанное, а затем медленно, с наслаждением перевела дух.

Невидимая, тяжелая скала, давившая на мои плечи последние несколько месяцев, с грохотом свалилась вниз. Постоянное, навязчивое внимание Лафайета, его патрули под нашими окнами, его масляные взгляды и двусмысленные намеки — всё это держало меня в состоянии непрерывной, изматывающей боевой готовности. Мы с мужем постоянно ждали от него подвоха или открытой агрессии уязвленного самолюбия.

А ларчик, оказывается, открывался просто. Ветреный, тщеславный «герой двух миров» просто нашел себе новую, более сговорчивую игрушку в лице бывшей графини, которая, очевидно, была не прочь променять свои потерянные привилегии на покровительство самого могущественного человека в новом Париже.

Я вспомнила, что в последние пару недель синие мундиры гвардейцев действительно стали появляться у наших ворот гораздо реже.

«Так вот куда запропастился этот напыщенный коротышка», — с мстительным облегчением и едкой иронией подумала я.

Пусть историки называют его высоким и статным героем Америки, но в моих глазах, после всего пережитого нами, он был именно моральным коротышкой — мелким, самовлюбленным позером, который играл в революцию, пока настоящие волки уже точили зубы на его глотку.

— Что ж, Люсиль, — я не смогла сдержать легкой, искренней улыбки. — Передай на кухню, чтобы открыли бутылку хорошего вина для прислуги в честь Рождества. Полагаю, мы должны выпить за счастье молодых. Пусть гражданка Вальё владеет вниманием генерала безраздельно. Это лучший подарок, который господин Лафайет мог преподнести нашему дому.

Когда позже днем я спустилась к Василию Петровичу и за чашкой чая пересказала ему эту курьезную новость, старый граф долго, раскатисто смеялся, несмотря на свой кашель.

— Очаровательно, — резюмировал муж, утирая выступившие от смеха слезы. — Оставить осаду неприступной русской крепости ради легкой парижской интрижки. Что ж, Анна, мы можем вычеркнуть маркиза из списка наших насущных проблем. Одной угрозой стало меньше.

За окном кружил холодный снег, но в тот рождественский вечер в нашей гостиной было по-настоящему тепло. Свобода от навязчивого внимания Лафайета стала для нас маленькой, но очень важной победой в этой долгой войне за выживание.