Глава 23 Новые хозяева

Зима тысяча семьсот девяносто первого года принесла с собой странное, почти сюрреалистичное затишье. Казалось, жизнь в нашем квартале наладилась. Грязные, разъяренные толпы санкюлотов исчезли с наших улиц, словно их смыло ледяным дождем. Теперь на перекрестках дежурили патрули Национальной гвардии в аккуратных синих мундирах, и по ночам можно было спать, не вздрагивая от каждого крика за окном.

Мы даже отменили наше жесткое «осадное положение», и Архип больше не дежурил у ворот с заряженным мушкетом.

Но это спокойствие было обманчивым. Оно походило на тишину разграбленного склепа.

Сен-Жерменское предместье, этот некогда блистательный оплот высшей, самой титулованной и консервативной аристократии Франции, изменилось до неузнаваемости. На протяжении всего восемнадцатого века старая знать бежала сюда из тесного, зловонного квартала Маре, выстраивая роскошные частные городские усадьбы — hôtels particuliers, окруженные тенистыми садами. Это была абсолютно закрытая каста, обладавшая колоссальным богатством, безупречным придворным статусом и монополией на власть.

А теперь они все исчезли. Поголовно.

Исчезли герцоги де Люин, чьи колоссальные богатства и связи с короной не спасли их от страха. Опустел великолепный Отель Бирон, где еще недавно задавал тон маршал де Гонто-Бирон. Бросили свой грандиозный Бурбонский дворец принцы де Конде, поспешно уехав за границу. Растворились в тумане эмиграции могущественные кланы де Субиз и де Роган, оставили свои занимающие целые кварталы усадьбы древние роды де Шатийон, де Ларошфуко, де Бриссак и де Бройль.

Они бежали в Англию, в германские княжества, к рейнским границам или в Австрию. В отличие от близорукого короля, у старой знати оказался превосходный животный нюх на смертельную опасность.

Но свято место пусто не бывает. Конфискованные, брошенные дворцы пустовали недолго.

Вскоре в высокие окна соседних особняков вновь вернулся свет, но это были уже совсем другие люди. Сен-Жермен наводнили «новые хозяева жизни»: провинциальные адвокаты, внезапно ставшие всесильными депутатами, пронырливые журналисты и, главное, дельцы, сколотившие астрономические состояния на спекуляциях теми самыми конфискованными церковными землями, которые покупались за обесценивающиеся бумажные ассигнаты.

Они дорвались до роскоши и теперь прожигали жизнь шумно, вульгарно и весело. Из соседних садов каждую ночь доносилась громкая музыка, взрывы хохота, звон бокалов и звуки фривольных песенок. Новые хозяева устраивали балы и приемы, спеша насладиться властью и награбленным богатством, словно понимали, что их век тоже может оказаться недолог.

Наш отель-особняк остался последним на всей улице, где еще жили старые хозяева.

Мы напоминали одинокий каменный утес в море этого новоявленного буржуазного веселья. Разумеется, никаких приемов мы не устраивали. Наши окна по вечерам были плотно зашторены, а жизнь текла тихо и незаметно.

Василий Петрович, окончательно оправившийся от тяжелой болезни, тоже изменил свои привычки. Мой блестящий дипломат, некогда блиставший в бархате цвета «парижской грязи» и при орденах, теперь облачался в глухой, темный суконный сюртук превосходного, но скромного кроя. Он перестал носить пудру и шпагу, взяв в руки обычную, хоть и дорогую трость. В этом «буржуазном камуфляже», делавшем его похожим на состоятельного парижского нотариуса, граф почти каждый день исчезал по своим делам, взяв в сопровождение Жозефа или Архипа. Он виртуозно заметал следы наших активов, готовя почву для окончательного побега.

Я же, лишенная необходимости наносить визиты модисткам и распивать чай с принцессами, с головой ушла в быт.

Мой внутренний кризис-менеджер из двадцать первого века полностью взял верх над аристократическими замашками. Я заперла в сундуки шелка и бриллианты, надела простые, удобные шерстяные платья и принялась вести хозяйство нашего огромного пустого особняка с хваткой суровой помещицы из какой-нибудь Рязанской губернии. Я лично проверяла накладные, пересчитывала окорока в погребе, выдавала мыло горничным и торговалась с поставщиками дров так ожесточенно, словно от каждого ливра зависела судьба Российской Империи.

Иногда, стоя у окна и слушая доносящиеся от соседей звуки скрипок и пьяный смех какого-нибудь разбогатевшего спекулянта, я лишь горько усмехалась. Старый Париж умер, а новый танцевал на его могиле. Мы же просто сидели в зрительном зале с погашенным светом, ожидая, когда опустится занавес, чтобы тихо, по-английски, покинуть этот сумасшедший театр.