Глава15.Оскал свободы

Октябрь тысяча семьсот восемьдесят девятого года принес в Париж пронизывающие ветра и серое, безнадежное небо. Эйфория летних дней, когда буржуазия праздновала падение Бастилии, окончательно уступила место звериной, голодной злобе. Хлеба в городе по-прежнему не хватало, работы не было, а свобода, о которой так красиво рассуждали ораторы в Пале-Рояле, на улицах обернулась правом сильного на насилие.

В тот промозглый вторник я совершила роковую ошибку.

Василий Петрович, чья простуда, подхваченная на сквозняках нашего особняка, перешла в затяжной кашель, остался дома. Мне же необходимо было забрать у нашего доверенного ювелира на правом берегу Сены партию ограненных бриллиантов — мы переводили в камни последние наличные ливры, готовясь к побегу из Франции.

Я поехала в неприметном темном экипаже, взяв с собой лишь Архипа на козлах. Мы благополучно забрали камни, которые я спрятала в потайной карман нижней юбки, и двинулись обратно.

Но на обратном пути удача нам изменила. На улице Сент-Антуан дорогу перегородила рухнувшая телега с дровами. Архип, чертыхнувшись, свернул в лабиринт узких, кривых переулков Сент-Антуанского предместья, надеясь выехать к мосту. Это был самый нищий, самый радикальный рабочий квартал Парижа — сердце санкюлотов.

Экипаж тяжело переваливался по грязной брусчатке. Внезапно кони всрапнули. Карета резко дернулась и встала.

Я приоткрыла занавеску. Дорогу нам преградила группа людей. Их было человек тридцать: подмастерья в грязных холщовых куртках, женщины с впалыми щеками и злыми глазами, оборванные подростки. Они возвращались с какой-то сходки, возбужденные и пьяные то ли от дешевого вина, то ли от собственных лозунгов.

Сначала они просто остановились, рассматривая экипаж. Наша карета не имела гербов, но качество лака, рессоры и породистые лошади безошибочно выдавали в нас «аристократов».

— Смотрите-ка! — хрипло крикнул здоровенный мужчина с рябым лицом, указывая на нас грязным пальцем. — Пока мы дохнем с голоду, эти кровопийцы катаются в бархате!

Толпа глухо, угрожающе заворчала и качнулась в нашу сторону.

— Дорогу! Расступись, рвань! — рявкнул с козел Архип, щелкнув кнутом над их головами.

Это было искрой. В ответ в карету полетели комья грязи и камни.

— Бей приспешников австриячки! На фонарь их! — истошно завизжала какая-то женщина.

В следующее мгновение толпа хлынула на нас. Лошади дико заржали, когда кто-то повис на уздцах. Я увидела, как Архип, взревев раненым медведем, встал в полный рост и ударил рукоятью кнута сунувшегося к нему парня, но тут же несколько пар рук вцепились в его суконный кафтан и сбросили нашего могучего камердинера на мостовую. Началась свалка.

Мое сердце превратилось в кусок льда. Мой внутренний житель цивилизованного двадцать первого века мгновенно исчез, уступив место первобытному инстинкту выживания.

Раздался оглушительный звон. Тяжелый булыжник вдребезги разбил стекло дверцы. Осколки дождем брызнули мне на подол пелисса.

В проем просунулась грязная, волосатая рука. Кто-то рванул ручку. Дверца с треском распахнулась, и на меня пахнуло невыносимым, тошнотворным смрадом давно не мытых тел, лука и перегара.

— Вылезай, шлюха! — прорычал мужчина с гнилыми зубами. Он вцепился в мой меховой воротник и с нечеловеческой силой рванул на себя.

Я не стала кричать или цепляться за сиденья. Повинуясь его рывку, я вывалилась из кареты прямо на грязную, ледяную брусчатку, больно ударившись коленями. Толпа мгновенно сомкнулась вокруг меня плотным кольцом.

Это были уже не люди. Это была стая. Их глаза горели животной, бессмысленной ненавистью. Они ненавидели чистоту моей кожи, мех моей накидки, самый запах моего страха.

— Посмотрите на ее кружева! — завизжала женщина в съехавшем чепце, нависая надо мной. Она наклонилась и с омерзительным хрустом разодрала мне лиф платья у ворота. — Мои дети жрут траву, а она носит шелк! Раздеть ее! Посмотрим, какого цвета кровь у этих аристократов!

Чьи-то грубые пальцы вцепились в мои волосы, вырывая шпильки. Другая рука сорвала с моего уха золотую серьгу — я почувствовала острую, жгучую боль и теплую струйку крови, побежавшую по шее. Вокруг стоял оглушительный гвалт: смех, проклятия, угрозы. Кто-то ударил меня ногой по бедру.

«Сейчас меня разорвут на куски. Или пустят по кругу, а потом забьют камнями», — с холодной, кристальной ясностью поняла я. В голове пронеслись страшные гравюры времен Французской революции: растерзанные женские тела на улицах Парижа.

Но я была графиней Воронцовой. Женой старого русского гвардейца, который учил меня не только стрелять, но и смотреть смерти в лицо.

Паника ушла. Осталась только звенящая, ледяная ярость.

Они не знали одной маленькой детали. После штурма Бастилии я больше никогда не выезжала в город безоружной.

Я стояла на коленях в грязи, опустив голову, словно смирившись. Мои руки, скрытые в глубоких складках широкого зимнего плаща, быстро и бесшумно скользнули к поясу. Мои замерзшие пальцы нащупали тяжелую, рифленую рукоять. Это был не дуэльный пистолет Лароша — те были слишком велики. Это был компактный, но смертоносный английский двуствольный дерринджер, подарок мужа.

Мой большой палец с усилием взвел два тугих курка. В окружающем реве толпы никто не услышал этого сухого, двойного металлического щелчка.

Мужчина с гнилыми зубами, тот самый, что вытащил меня из кареты, шагнул вперед, расстегивая пояс своих грязных штанов. В его глазах полыхала откровенная, грязная похоть.

— Оставьте ее мне, граждане! — крикнул он, мерзко ухмыляясь. — Я покажу этой графине, что такое настоящая народная любовь!

Он наклонился ко мне, протягивая свои черные от грязи руки к моей разорванной груди.

Я резко, как сжатая пружина, вскинула голову. В моих глазах не было ни слез, ни мольбы о пощаде.

Я выбросила правую руку вперед, стряхивая с нее плащ. Два коротких, вороненых ствола дерринджера уперлись прямо в переносицу насильника.

Мужчина замер, словно натолкнулся на невидимую стену. Его ухмылка мгновенно сползла, сменившись выражением животного ужаса. Он скосил глаза на черные дыры стволов, находившиеся в дюйме от его глаз.

— Одно движение, — мой голос прозвучал тихо, но в нем было столько концентрированной, смертельной угрозы, что стоящие рядом замолкли. Я говорила на безупречном, ледяном французском. — Одно движение, сударь, и ваши мозги украсят мостовую этого прекрасного предместья. Отойдите.

В переулке повисла вязкая, тяжелая тишина. Толпа опешила. Они ожидали слез, криков и обмороков. Они никак не ожидали увидеть в руках изнеженной аристократки взведенное оружие и абсолютную готовность нажать на спусковой крючок.

Но я понимала, что эта пауза продлится лишь несколько секунд. У меня было только два заряда. А их — тридцать человек. Я дорого продам свою жизнь, я заберу этого подонка с собой, но потом они сомнут меня. Мой палец медленно начал давить на тугой спусковой крючок.

И в этот самый момент, когда грань между жизнью и смертью стала тоньше волоса, с конца переулка раздался пронзительный, звонкий и до боли знакомый голос:

— С-с-стоять! Назад, г-г-граждане! Именем Р-р-революции, назад!