Глава 14.Галантность с ружьем наготове.

Осень тысяча семьсот восемьдесят девятого года вступила в свои права, принеся с собой не только прохладные дожди, но и холодное понимание того, что Париж уже никогда не будет прежним. Эйфория первых дней свободы стремительно улетучивалась, оставляя после себя пустые прилавки, озлобленную толпу и переполненные тюрьмы.

В нашем особняке в Сен-Жерменском предместье жизнь превратилась в осаду. Василий Петрович, чье здоровье после летней поездки в Неаполь всё еще было крепким, сутками не выходил из кабинета. Он принимал курьеров, писал зашифрованные депеши и с хирургической точностью обрезал последние финансовые нити, связывающие нас с Францией. Да,внезапно вернувшийся Жозеф устроил нам переполох. Он посадил женщин во главе с Бьянкой на корабль в Марселе,оправил багаж с книгами в Неаполь и вернулся.Похудевший и на нервах.Говорить мне про обратный путь он вежливо отказался.Но по его лицо все было ясно.Франция дичала на глазах.И не только в Париже...

Василий Петрович его ласково поругал,обнял.Но мне то было ясно что муж ему очень рад.

Я же оказалась в весьма пикантном и опасном положении. Маркиз де Лафайет, опьяненный своей славой и должностью главнокомандующего Национальной гвардии, решил, что я стану идеальным дополнением к его триумфу.

Его ухаживания были не просто навязчивыми. Они были пугающими.Он считал себя не отразимым-главный генерал республики,черт возьми!

Каждое утро начиналось с того, что к воротам нашего особняка подкатывал патруль национальной гвардии в синих мундирах. Бравые парни с мушкетами на плечах сменяли друг друга, чеканя шаг.

— Опять прислали, — мрачно доложил Архип, заглядывая в гостиную, где мы с Василием Петровичем завтракали. — Говорят, от генерала Лафайета. Для охраны почетных иностранных гостей.

— Какая трогательная забота, — усмехнулся граф, отрезая кусочек паштета. — Он берет нас в осаду, Аннушка. Хочет показать, что наша безопасность зависит исключительно от его доброй воли.А оплату за охрану желает получить от тебя,душа моя.

-Может пристрелить сукина сына?-спросила я,открывая коробку с дуэльными пистолетами.-Скажем-шальная пуля откуда то....

Муж оценил мой черный юмор.Хмыкнул.

-В иных обстоятельствах я бы давно нахлестал ему по щекам своими перчатками.Волочится за замужней дамой в присутствии мужа! Возмутительный тип!

Я испугалась.

-Дорогой,думаю что дуэли нам не нужны сейчас.

Вскоре прибыл и сам «Герой Америки». Он явился с помпой, в сопровождении адъютантов, благоухая духами и уверенностью в себе.Большая,не по росту сабля волочилась по полу.Сабли входили в моду.

— Ваше Сиятельство, графиня, — Лафайет картинно поклонился, целуя мою руку. — Надеюсь, мои люди не тревожат ваш покой? В эти неспокойные дни я счел своим долгом обеспечить вам надежную защиту. Улицы полны сброда, и я не прощу себе, если с вами что-нибудь случится.

Его взгляд, устремленный на меня, был откровенно раздевающим. Он играл роль галантного рыцаря, но в его глазах я читала холодный расчет охотника, который уверен, что добыча никуда не денется.

Я улыбнулась ему своей самой ослепительной, ледяной улыбкой. Мой опыт общения с Бриллиантовым князем Куракиным не прошел даром. Нарциссов нужно было бить их же оружием — лестью.

— О, генерал, вы так благородны! — проворковала я, изящно обмахиваясь веером. — Ваша забота — это настоящий щит для нас. Но, право слово, не стоит отвлекать ваших солдат от государственных дел. Разве Национальная гвардия не нужна сейчас в Пале-Рояле?

— Для меня нет более важных государственных дел, чем спокойствие самой прекрасной дамы Парижа, — Лафайет понизил голос, придвигаясь ближе. — Париж у моих ног, графиня. И я готов бросить его к вашим.

Он попытался накрыть мою руку своей, но я, словно случайно, потянулась за чашкой с чаем, грациозно ускользая от его прикосновения.

— Ваша любезность не знает границ, маркиз. Но я боюсь, что парижане не простят вам, если вы променяете их на русскую графиню, — я бросила на него лукавый взгляд. — Герой должен принадлежать нации.

Ему польстила моя реплика. Он самодовольно выпятил грудь, поправляя золотые эполеты.

Так началась наша изощренная, изматывающая игра в кошки-мышки. Лафайет осаждал меня визитами, присылал корзины экзотических фруктов (немыслимая роскошь в голодающем Париже!) и настойчиво приглашал на конные прогулки под эскортом своих гвардейцев.

Я принимала подарки с холодным изяществом, от прогулок отказывалась под благовидными предлогами, ссылаясь на мигрень или срочные дела, и виртуозно уворачивалась от любых попыток остаться с ним наедине. Я играла на его тщеславии, постоянно подчеркивая его историческую значимость и занятость, тем самым отдаляя его от себя.

Василий Петрович, наблюдая за этой комедией, лишь посмеивался.

— Вы играете с огнем, душа моя, — заметил он однажды вечером, когда мы остались вдвоем. — Лафайет не привык к отказам. Его самолюбие может взыграть, и тогда его «охрана» превратится в конвой.

— Я знаю, Василий Петрович, — вздохнула я, откладывая вышивку. — Он опасен, потому что глуп и самоуверен. Он искренне верит, что контролирует толпу, тогда как толпа лишь использует его как красивую вывеску. Я тяну время, чтобы вы успели закончить все дела.

— Мы почти закончили, Анна. Осталось получить последние бумаги, и мы сможем покинуть этот сумасшедший дом.

Однако мои уловки начинали исчерпывать себя. Лафайет становился всё более настойчивым, его взгляды — всё более требовательными. Он начал подозревать, что моя холодность — это не девичья скромность, а тонкая игра. И я понимала, что рано или поздно мне придется сказать ему жесткое «нет», что в нынешних условиях могло обернуться катастрофой для нас обоих. Охрана с мушкетами у ворот служила постоянным, пугающим напоминанием о том, чья власть сейчас правит балом на улицах сумасшедшего города.