Глава 16.Спаситель с пером и шпагой.

Номер заказа 87179602, куплено на сайте

— С-с-стоять! Назад, г-г-граждане! Именем Р-р-революции, назад!

Голос, сорванный, звенящий от истеричного напряжения и знакомого заикания, ударил по толпе, как кнут. Люди вздрогнули и нехотя начали оборачиваться.

Я, не опуская дерринджера, скосила глаза.

В начале переулка, тяжело дыша, стоял Камиль Демулен. Тот самый лохматый, экзальтированный журналист из кофейни «Прокоп», который в июле призвал народ к оружию в Пале-Рояле. Сейчас на нем был перепачканный грязью сюртук с огромной трехцветной кокардой на лацкане, а в руке он сжимал обнаженную шпагу. За его спиной маячил десяток вооруженных санкюлотов с пиками и ружьями — очевидно, его личный эскорт или патруль Национальной гвардии.

Демулен, расталкивая опешивших горожан, пробился ко мне. Его темные глаза, лихорадочно блестевшие, быстро оценили сцену: разбитую карету, избитого Архипа, приходящего в себя на мостовой, и меня — с разорванным платьем, стоящую на коленях в грязи, но держащую на прицеле здоровенного бандита.

Камиль узнал меня мгновенно. Его лицо побледнело.

—Русская Воронцова?! — выдохнул он, опуская шпагу.

Бандит с гнилыми зубами, почувствовав, что внимание толпы переключилось, попытался отступить, бормоча что-то о «врагах нации».

— Заткнись, м-м-мерзавец! — Демулен резко повернулся к нему, его голос окреп, преодолевая заикание силой гнева. — Вы смеете н-н-нападать на женщин на улицах свободного Парижа?! Эта дама — д-д-друг свободы! Она просвещенная иностранка! Вы позорите Революцию своими разбойничьими замашками!

Толпа недовольно загудела.

— Какая она друг?! У нее карета и шелка! Она из этих... из аристократок! — крикнула женщина в съехавшем чепце.

— М-м-молчать! — Демулен взмахнул шпагой, и его эскорт угрожающе выставил пики вперед. — Я говорю вам: она друг! Я, Камиль Демулен, ручаюсь за нее! Кто посмеет оспорить мое слово?! Кто здесь против закона и порядка Национального собрания?!

Имя Демулена все еще обладало огромной, магической силой на улицах. Для этой толпы он был героем Пале-Рояля, голосом народа. Его ярость и вооруженный эскорт охладили пыл нападавших. Звериная стая снова превратилась в группу напуганных, оборванных людей. Бандит, державший меня на прицеле, сжался и попятился, затерявшись в толпе.

Почувствовав, что напряжение спало, я медленно, плавным движением опустила руку с дерринджером и спрятала его обратно в складки плаща. Мои колени, отбитые о брусчатку, отчаянно дрожали, но я заставила себя подняться.

Архип, тяжело кряхтя и сплевывая кровь из разбитой губы, подошел ко мне, заслоняя своей широкой спиной от остатков толпы.

Демулен бросился ко мне, отбросив шпагу в ножны. Он сорвал с себя сюртук и неловко, дрожащими руками набросил его на мои плечи, скрывая разорванный лиф платья.

— Мадам... Воронцова... — он задыхался то ли от бега, то ли от стыда за то, что сейчас произошло. — Я п-п-прошу прощения... Этот сброд... Они не ведают, что творят. Голод сводит их с ума. Вы ранены?

Я запахнула его сюртук, пахнущий дешевым табаком и порохом, и глубоко вдохнула ледяной воздух. Сердце колотилось где-то в горле, но мой рассудок из двадцать первого века уже вернул себе контроль.

— Я жива, месье Демулен. Благодаря вам, — мой голос был хриплым, но ровным. Я посмотрела в его лихорадочно блестящие глаза. — И благодаря тому, что я усвоила ваш урок. Зверь действительно оказался голоден.

Камиль болезненно поморщился, вспомнив нашу давнюю беседу в кофейне.

— Я п-п-провожу вас. Мои люди очистят путь. Ваша карета сломана?

Архип, мрачно оглядев экипаж, кивнул:

— Рессора лопнула, да ось погнули, ироды. Лошадей выпрягать надо, Ваше Сиятельство, пешком пойдем.

Демулен распорядился. Его люди быстро организовали кольцо вокруг нас, оттесняя недовольно ворчащую, но не смеющую перечить толпу. Архип, прихрамывая, выпряг лошадей, и мы медленно, в окружении революционного патруля, двинулись прочь из Сент-Антуанского предместья.

Путь до Сен-Жерменского предместья казался бесконечным. Я шла, опираясь на руку Архипа, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в ушибленных коленях. Камиль Демулен шел рядом, нервно оглядываясь по сторонам.

Всю дорогу он пытался оправдаться. Он говорил о высоких идеалах Революции, о необходимости временных эксцессов, о том, что скоро Национальное собрание наведет порядок и накормит народ. Он произносил длинные, красивые монологи о свободе и равенстве.

Я молчала. Я слушала его экзальтированную речь и думала о том, что этот блестящий, искренний идеалист совершенно не понимает, какую кровавую мясорубку он запустил. Он верил, что управляет процессом, в то время как процесс уже пожирал его изнутри.

Когда мы наконец подошли к кованым воротам нашего особняка, я остановилась.

— Месье Демулен, — я сняла с плеч его грязный сюртук и протянула ему. — Вы спасли мне сегодня жизнь. Я этого не забуду. Вы благородный человек, Камиль.

Он взял сюртук, его лицо вспыхнуло от моей похвалы.

— Это мой д-д-долг, мадам. Долг каждого патриота — защищать невинных.

Я горько, безжалостно усмехнулась.

— Патриотизм здесь ни при чем, мой юный друг. Вы защитили меня потому, что вы еще помните, что такое честь. Но посмотрите вокруг, — я обвела рукой темнеющие, неспокойные улицы Парижа. — Ваши «патриоты» сегодня пытались растерзать меня за бархатное платье. Скоро они начнут рвать друг друга за кусок хлеба или за неосторожное слово.

Я подошла к нему ближе и посмотрела прямо в глаза.

— Берегите себя, Камиль. Вы слишком хороши для той плахи, которую сами же сейчас строите. Не верьте толпе. Она не умеет быть благодарной.

Он отшатнулся, словно от пощечины. Мой цинизм, моя ледяная констатация фактов пугали его до дрожи. Он хотел возразить, начать снова защищать свои идеалы, но я не дала ему этого сделать.

— Прощайте, месье Демулен.

Я развернулась и, поддерживаемая Архипом, вошла в ворота особняка.

На пороге дома нас уже ждал Василий Петрович. Лицо графа, всегда невозмутимое, было белым как мел. Увидев мой растерзанный вид, ссадины и кровь на лице Архипа, он бросился ко мне.

— Анна! Боже Всемогущий! — он подхватил меня на руки, как пушинку. — Что случилось?! Архип!

— Напали, Ваше Сиятельство. В предместье Сент-Антуан, — хрипло доложил камердинер, вытирая окровавленный рот. — Если бы не этот... газетчик ихний, заика... разорвали бы матушку-графиню.

Граф побледнел еще сильнее. Он не стал задавать лишних вопросов. Он лично отнес меня наверх, в спальню, и крикнул Прасковью.Он даже про свой кашель забыл....

Только когда меня отмыли, перевязали ушибы и уложили в постель под теплые одеяла, Василий Петрович позволил себе сесть на край кровати. Его руки, сжимавшие мою ладонь, мелко дрожали.

— Я никогда себе этого не прощу, Аннушка, — хрипло прошептал старый граф, утыкаясь лицом в мою руку. — Я позволил тебе поехать одной... в этот кипящий котел. Я должен был предвидеть.

Я погладила его по седеющим волосам. Мой внутренний житель двадцать первого века был истощен, но я чувствовала странное, извращенное успокоение. Я пережила встречу с настоящей, не книжной толпой. И я выжила.

— Мы не могли этого предвидеть, мой дорогой, — тихо ответила я. — Но теперь мы знаем точно. Этот город стал смертельной ловушкой. Нам пора бежать, Василий Петрович. Бежать, пока этот сумасшедший газетчик или кто-то другой не решил, что мы больше не «просвещенные иностранцы», а враги их проклятой нации.

Граф поднял голову. Его серые глаза горели холодным, стальным огнем.

— Мы уедем, Анна. Я клянусь тебе. Мы уедем так быстро, как только сможем.