Глава12.Бастилия

Четырнадцатое июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года. День, который во всех будущих французских учебниках истории будет обведен красным цветом как великий праздник свободы. День, который навсегда врезался в мою память запахом пороховой гари, паленого мяса и липким, удушающим животным ужасом.

С самого раннего утра Париж гудел, словно растревоженный улей. Над городом беспрерывно, надрывно звонил набат. Толпа уже успела разграбить Дом инвалидов, захватив десятки тысяч мушкетов, и теперь этому вооруженному, разъяренному морю не хватало только одного — пороха. А порох находился в Бастилии.

Оставаться в нашем особняке в Сен-Жерменском предместье, находясь в полном неведении, было для Василия Петровича немыслимо. Использовав свои связи , граф еще вчера снял для нас комнату на третьем этаже в доме неприметного часовщика прямо напротив Сент-Антуанского предместья.

Мы стояли у узкого, запыленного окна.

Передо мной во всей своей мрачной, средневековой грозности возвышалась Бастилия. Восемь массивных каменных башен-близнецов, соединенных толстыми стенами, казались абсолютно неприступной твердыней. Вокруг нее, заполняя все улицы, переулки и площади, колыхалось живое человеческое море.

— Они не возьмут ее штурмом, — покачал головой Василий Петрович, глядя на крепость через лорнет. — Там глубокий ров и тридцатиметровые стены. Гарнизону маркиза де Лонэ достаточно просто поднять мосты и ждать. Толпа поорет и разойдется, когда захочет есть.

Но мой внутренний историк знал: они ее возьмут.

Июльское солнце пекло немилосердно. Около полудня раздались первые ружейные выстрелы. Дым начал заволакивать площадь. Воздух дрожал от многотысячного, звериного рева. Вскоре к треску мушкетов добавился тяжелый, утробный грохот — восставшие притащили захваченные пушки и начали бить по цепям подъемного моста.Из переулков густо повалили солдаты в синих мундирах-муниципальная гвардия Парижа.Те же лавочники ,только в форме.

Мы смотрели на это безумие несколько часов. У меня пересохло во рту, а пальцы, вцепившиеся в подоконник, побелели.

— Смотрите! — внезапно резко выдохнул граф, убирая лорнет. — Боже правый, этот идиот де Лонэ сдает крепость!

Из-за дыма мы не могли видеть деталей, но огромный подъемный мост Бастилии со скрежетом и грохотом рухнул вниз. И толпа, взвыв так, что у меня заложило уши, хлынула внутрь крепости.

То, что произошло дальше, навсегда перечеркнуло для меня любые романтические иллюзии о Великой французской революции, воспетые Гюго или Дюма. В фильмах моего двадцать первого века революционеры шли в бой с гордыми лицами, под возвышенную музыку, а их враги падали картинно и чисто.

Реальность оказалась омерзительной.

Через некоторое время из ворот крепости вывалилась толпа, волокущая коменданта Бастилии, маркиза де Лонэ. Мы были достаточно высоко, чтобы видеть всё в деталях. Пожилого офицера, который поверил обещаниям сохранить ему жизнь, били со всех сторон. Ему рвали волосы, кололи штыками, плевали в лицо.

— Звери... — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Я инстинктивно прижалась к мужу.

Василий Петрович обнял меня за плечи, его лицо стало похожим на гранитную маску. Старый полковник гвардии, видавший кавалерийские рубки Семилетней войны, смотрел на расправу с брезгливым, ледяным презрением профессионального военного к бесчинствующей черни.

Внизу толпа остановилась. Взлетели пики и сабли. Я не видела самого удара, но внезапно раздался дикий, торжествующий вопль сотен глоток.

Из людского моря вверх взмыла длинная железная пика. На ее острие была насажена отрубленная голова маркиза де Лонэ.

Его лицо было искажено предсмертной мукой. Растрепанные седые волосы слиплись от крови, которая густыми, темными каплями стекала по древку пики прямо на руки человека, с гордостью несущего этот страшный трофей.

Но самым страшным была не отрубленная голова. Самым страшным была реакция окружающих.

Люди танцевали вокруг пики. Женщины в изодранных платьях смеялись, указывая на мертвые глаза коменданта. Подростки прыгали от радости, хлопая в ладоши. Они упивались своей жестокостью, они праздновали убийство безоружного старика как величайший подвиг.

Мои колени подогнулись. Желудок свело судорогой. Я, дитя цивилизованного, гуманного века, оказалась совершенно не готова к виду настоящей, первобытной человеческой скотобойни.

— Не смотри, Анна, — Василий Петрович резким движением отвернул меня от окна и прижал мое лицо к своей груди, закрывая мне обзор. Его широкая, теплая ладонь легла мне на затылок. — Не смотри туда.

Он потянулся свободной рукой и плотно задернул тяжелые пыльные шторы, отсекая нас от этого залитого кровью и солнцем уличного кошмара. В комнате стало темно и душно.

Я стояла, вцепившись побелевшими пальцами в лацканы его сюртука, и меня била крупная, неконтролируемая дрожь.

— Вы были правы, Василий Петрович, — хрипло, сквозь слезы выдавила я, уткнувшись в его плечо. — Свобода пахнет кровью. Это не люди. Это демоны.

Граф крепко обнял меня, гладя по спине. В его ровном, спокойном сердцебиении была та самая каменная стена, которая сейчас была нужна мне больше всего на свете.

— Зверь попробовал кровь, Аннушка, — тихо и жестко ответил муж, и в его голосе не было ни иллюзий, ни страха — только абсолютное, безжалостное понимание исторического момента. — Теперь он не остановится, пока не сожрет их всех. И короля, и королеву, и тех самых ораторов, которые его разбудили.Пугачевщина в чистом виде,....

Он слегка отстранился, взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— С этой минуты, Анна, мы никому здесь не доверяем. Париж мертв. Начинается эпоха смерти и страха. И мы приложим все силы, чтобы пережить ее и вернуться домой. Архип! — крикнул граф в сторону дверей, где дежурил камердинер. — Проверь пистолеты,сын мой.. Идем к черному ходу. Нам нужно проскользнуть в Сен-Жермен до наступления темноты.

Мы покинули дом часовщика, когда триумфальное шествие с головами на пиках двинулось в сторону Пале-Рояля. Сказка о просвещенной Европе рухнула для меня окончательно, разбившись о залитую кровью парижскую брусчатку.