Глава11.Зеленая кокарда

Июль тысяча семьсот восемьдесят девятого года обрушился на Париж беспощадным, иссушающим зноем. Каменные мостовые раскалились так, что, казалось, подошвы туфель вот-вот начнут плавиться. Город задыхался в пыли и липком, невыносимом ожидании.

Двенадцатого июля, в воскресенье, этот гнойник наконец прорвало.

Мы сидели в прохладном, затененном кабинете нашего особняка, когда Архип, забыв постучать, ворвался внутрь. Его лицо, обычно невозмутимое, было напряженным.

— Ваше Сиятельство, — он тяжело дышал, словно бежал всю дорогу. — В городе бунт. Настоящий. Король дал отставку министру Неккеру и приказал ему покинуть пределы Франции. На заставах собираются наемные полки — швейцарцы и немцы. Народ говорит, что Версаль готовит резню парижан.

Василий Петрович медленно, очень медленно отложил перо.

Жак Неккер, министр финансов, был единственным человеком в правительстве, которому Третье сословие еще хоть как-то верило. Его отставка означала для толпы одно: двор решил задушить Национальное собрание силой оружия. Мой внутренний историк сглотнул горький комок. Двенадцатое июля. Точка невозврата пройдена.

— Архип, — голос графа был ледяным и собранным. — Заложи легкий выездной экипаж. Без гербов. Без ливрей. Лошадей возьми самых резвых, вороных. Мы с графиней едем в город.

Я удивленно посмотрела на мужа.

— Вы с ума сошли, Василий Петрович? Вы же сами говорили, что в толпу соваться нельзя!

— Мы не полезем в толпу, душа моя, — отрезал Воронцов, подходя к шкафчику и доставая ту самую шкатулку с версальскими пистолетами. Он быстро, привычными движениями проверил заряды и сунул оружие в карманы своего неприметного темного сюртука. — Но мы должны своими глазами увидеть, кто сейчас контролирует улицы. Политика делается не в кабинетах, когда на площадях начинают кричать. Мне нужно оценить масштабы катастрофы.

Я молча накинула темный плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Спорить с ним в такие моменты было бесполезно, да и, признаться честно, мой собственный адреналин требовал действий.

Наша неприметная черная карета, больше похожая на экипаж зажиточного буржуа или врача, быстро катилась по раскаленным улицам, направляясь к Пале-Роялю.

Сады Пале-Рояля, принадлежащие герцогу Орлеанскому, были в те дни сердцем парижской агитации. Полиции туда вход был заказан, и именно там собирались все радикалы, ораторы и бездельники столицы.

Мы остановились на узкой улочке, не доезжая до главных ворот, и приоткрыли окошки экипажа.

То, что творилось в садах, не поддавалось описанию. Это было похоже на разворошенный муравейник, политый кипятком. Тысячи людей метались меж деревьев. Стоял сплошной, оглушительный гул, в котором сливались крики страха, проклятия в адрес австриячки Марии-Антуанетты и призывы к мести. Лица парижан, искаженные гневом и паникой, мелькали мимо нашей кареты. Воздух пах потом, пылью и истерикой.

Внезапно толпа в саду сгустилась вокруг одного из кафе — знаменитого кафе «Де Фуа». Гул на мгновение стих, а затем взорвался с новой, утроенной силой.

— Смотрите, Анна, — Василий Петрович указал тростью в сторону кофейни, чуть отодвинув занавеску.

Из дверей заведения выскочил молодой человек. Он был растрепан, его глаза горели совершенно безумным, фанатичным огнем. В одной руке он сжимал пистолет, а в другой — обнаженную шпагу. Одним прыжком он вскочил на деревянный стол, выставленный на улицу, возвышаясь над морем голов.

Мое сердце пропустило удар.

Щуплая фигура, порывистые движения... Это был он. Мой случайный знакомый из кофейни «Прокоп». Люси-Симплис-Камиль Бенуа Демулен.

Но сейчас от того забитого, неуверенного в себе заики не осталось и следа. Энергия толпы, страх перед грядущей резней и собственная экзальтация сотворили чудо — его речевой дефект исчез.

Его голос, звонкий, звенящий, как натянутая струна, взлетел над Пале-Роялем:

— Граждане! — кричал он, размахивая пистолетом. — Неккер уволен! Эта отставка — набат к Варфоломеевской ночи патриотов! Сегодня вечером швейцарские и немецкие батальоны выступят с Марсова поля, чтобы нас перерезать! Нам остается лишь один путь — к оружию!

Толпа взвыла от ужаса и ярости. «К оружию! К оружию!» — эхом разнеслось по садам.

Демулен, опьяненный своей властью над этими тысячами душ, сорвал с головы шляпу.

— Нам нужен опознавательный знак! — крикнул он. — Какую кокарду вы выберете? Зеленую, цвет надежды, или синюю, цвет Синцинната, цвет свободы?!

— Зеленую! Зеленую! — взревел народ.

Демулен повернулся к каштановому дереву, нависавшему над столом, и резким движением сорвал с ветки зеленый лист. Он приколол его к своей шляпе.

— Пусть зеленый цвет станет нашим знаменем! К оружию, граждане!

В следующую секунду произошло нечто невообразимое. Толпа, словно стая саранчи, бросилась к деревьям в Пале-Рояле. Люди ломали ветки, рвали листья, прикрепляя их к шляпам, петлицам и лифам платьев. За несколько минут огромные каштаны стояли голыми, ободранными подчистую. Весь Париж, казалось, внезапно позеленел.

Я сидела в экипаже, не в силах оторвать взгляд от Демулена. Мой прогноз сбылся. Юноша, с которым я пила кофе, только что открыл клетку и выпустил того самого зверя, о котором я его предупреждала.

— Он зажег фитиль, — прошептала я, чувствуя, как по спине, несмотря на тридцатиградусную жару, течет холодный пот.

Василий Петрович отпустил бархатную занавеску, закрывая нам вид на это историческое безумие. Лицо старого графа было непроницаемым, как гранит, но глаза холодным блеском выдавали крайнюю степень концентрации.

— Фитиль догорел, Анна, — жестко констатировал он. Он постучал набалдашником трости по крыше экипажа. — Архип! Гони прочь! Возвращаемся в Сен-Жермен!

— Ваше Сиятельство, улицы перекрывают! Толпа оружейные лавки громить пошла! — донесся сверху напряженный голос камердинера.

— Сворачивай в переулки! Хлещи коней! Только не останавливайся! — рявкнул Воронцов, выхватывая из кармана пистолет и взводя курок.

Наша карета рванула с места. Лошади с испуганным ржанием бросились вперед, расталкивая бегущих людей с зелеными листьями на шляпах. В открытое окно влетел истошный крик, звон бьющегося стекла и сухой треск первого, случайного выстрела.

Город сошел с ума.

Я прижалась к плечу мужа. Василий Петрович обнял меня левой рукой, а в правой крепко сжимал тяжелый ствол, готовый стрелять в любого, кто попытается схватить лошадей под уздцы.

Хаос, о котором я читала в книгах, вырвался на свободу. Зеленая кокарда стала меткой новой эпохи, и я знала, что пройдет совсем немного времени, прежде чем этот наивный цвет надежды сменится густым, тяжелым цветом свежей крови. Штурм Бастилии был уже неизбежен.