Глава 9: Призрак русского бунта

Мы вернулись на виллу уже в полной темноте. Южная ночь опустилась на побережье стремительно, укрыв черным бархатом и зловещий силуэт Везувия, и мертвые улицы Помпей, которые мы покинули несколько часов назад.

Ужин прошел в тягостном молчании. Слова кардинала Руффо о «святом фанатизме» и крестьянской армии продолжали звучать в моих ушах, словно лязг точимого лезвия. Я почти не притронулась к еде. Василий Петрович тоже был погружен в свои мысли, машинально вращая в пальцах тонкую ножку хрустального бокала.

Когда слуги убрали со стола, граф не пошел в кабинет, как делал обычно. Он взял графин с коньяком и прошел за мной в малую гостиную, где в камине тлели угли, разгоняя вечернюю сырость.

— Вы дрожите, Аннушка, — тихо произнес он, набрасывая мне на плечи теплую кашемировую шаль. Он налил себе коньяка, сел в кресло напротив и тяжело посмотрел на огонь. — Наш ученый прелат сегодня изрядно напугал вас своими откровениями.

— Он не просто напугал меня, Василий Петрович. Он привел меня в ужас, — я плотнее закуталась в шаль. — Я знаю историю. Я знаю, что он не бросает слов на ветер. Когда придет время, он действительно поднимет калабрийских крестьян, даст им в руки хоругви и ножи, и назовет это «Армией Святой Веры». И они пойдут резать всех, кто покажется им недостаточно благонадежным.

Граф сделал долгий глоток из бокала. В неровном свете камина его лицо казалось высеченным из старого потемневшего камня.

— Кардинал Руффо — блестящий теоретик, — глухо, с расстановкой начал муж. — Он прочитал сотни римских фолиантов о том, как управлять толпой. Но он никогда не смотрел в глаза настоящему, первобытному крестьянскому бунту. А я смотрел. И я знаю, что это за зверь.

Василий Петрович откинулся на спинку кресла. В его серых глазах отразилось пламя, но взгляд был устремлен куда-то далеко, сквозь время и пространство — туда, в заснеженные степи Российской Империи.

— Вы помните семьдесят третий год, Анна? — спросил он, — Пугачевщина. Я тогда не был на Яике,или на Волге, государыня держала меня при дворе и в дипломатических разъездах, так что сабли я в том мятеже не обнажал. Но я помню, как трясло Петербург. Как бледнела Екатерина, читая депеши от Бибикова и Панина.

Он сжал бокал так, что побелели костяшки пальцев.

— Это не была война армий, душа моя. Это был ад, вырвавшийся из-под земли. Вы говорите, Руффо хочет дать крестьянам идею? Пугачев тоже дал им идею. Он назвал себя чудом спасшимся императором Петром Третьим и пообещал им волю, землю и кровь их господ. И они пошли за ним слепой, всесокрушающей волной.

Василий Петрович замолчал на мгновение, и я услышала, как прерывисто стало его дыхание. Для него это была не история. Это были живые люди, которых он потерял.

— Я знал многих, чьи кости остались в тех степях, — голос графа дрогнул, выдавая застарелую, незажившую боль. — Мой хороший товарищ, полковник Чернышев... Прекрасный, образованный офицер, мы вместе служили в гвардии. Он попал в плен к бунтовщикам под Оренбургом. Крестьяне, которые еще вчера кланялись ему в пояс, содрали с него мундир. Его не просто убили, Анна. Его растерзали. Повесили на воротах крепости вместе с женой и пятнадцатилетней дочерью, предварительно надругавшись над ними на глазах у всей обезумевшей от крови толпы.

Я судорожно вздохнула, прижав руку к губам.

— А старый князь Мещерский? — продолжал Василий Петрович, словно вызвав призраков прошлого, уже не мог остановиться. — Его поместье сожгли дотла его же собственные дворовые. Те самые люди, которых он лечил и кормил в голодные годы. Когда пришел Пугачев, в них проснулся дьявол. Они вспарывали животы, поднимали младенцев на пики, они уничтожали всё, что было хоть как-то связано с дворянством, с государством, с порядком.

Граф залпом допил коньяк и со стуком поставил хрустальный бокал на столик.

— Подавление этого мятежа было не менее чудовищным, — жестко констатировал он. — Я видел списки казненных. Видел, как Михельсон и Суворов вешали бунтовщиков тысячами, пуская виселицы по рекам в назидание остальным. Кровь залила всю Волгу. Потому что стихию нельзя успокоить словами — ее можно только утопить в ее же собственной крови.

Он поднялся с кресла, подошел ко мне и опустился на одно колено, беря мои дрожащие руки в свои.

—Один поэт когда-нибудь напишет гениальную фразу про «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», — тихо произнесла я, вспомнив слова из будущего, которые идеально, до боли точно описывали всё, о чем только что рассказал муж.

— Русский, итальянский, французский — у бунта нет национальности, душа моя, — Василий Петрович серьезно посмотрел мне в глаза. — Толпа везде одинакова. Кардинал Руффо думает, что если он вложит в руки крестьянина распятие вместо томика Дидро, зверь станет ручным. Он думает, что сможет управлять их яростью. Он — безумец. Когда этот «святой фанатизм» сорвется с цепи, они перережут якобинцев, а потом примутся за нас, за богатых иностранцев, за всех, чьи руки не в мозолях от плуга.

— И что нам делать? — прошептала я, чувствуя, как холодный неаполитанский вечер проникает под самую кожу.

— Ждать, Анна, — граф поднялся, его лицо снова обрело привычное дипломатическое спокойствие, но в глазах осталась ледяная настороженность. — Жозеф переводит активы, наши документы всегда наготове. Мы будем наслаждаться итальянским солнцем, но спать вполуха. И молиться, чтобы французские республиканцы подольше не переходили Альпы. Потому что когда они это сделают, кардинал Руффо подожжет этот юг, и от Неаполя останется только пепел, как от тех Помпей, по которым мы гуляли сегодня днем.