Глава 10: Дипломатический канат

После откровений кардинала Руффо и мрачных воспоминаний Василия Петровича о пугачевщине, наша жизнь в Неаполе окончательно утратила даже ту хрупкую видимость беззаботного курорта, которой мы пытались обмануть самих себя. Солнце продолжало щедро заливать Кампанию, апельсиновые деревья в нашем саду сгибались под тяжестью плодов, но в воздухе незримо, но явственно пахло порохом.

Тысяча семьсот девяносто шестой год надвигался на Европу, словно грозовая туча. На севере Италии всё чаще звучало имя молодого, амбициозного генерала Бонапарта, чьи оборванные, но фанатично преданные республике войска готовились перейти Альпы.

Неаполитанский двор бился в перманентной, изматывающей истерике. Королева Мария Каролина, одержимая жаждой мести за сестру и паническим страхом перед гильотиной, превратила Палаццо Реале в штаб-квартиру антифранцузской коалиции. И в центре этого дипломатического безумия стоял мой муж.

Наблюдать за Василием Петровичем в те дни было сродни наблюдению за выступлением гениального эквилибриста, идущего по канату над пропастью без страховки.

Его задача была почти невыполнимой: он должен был сохранить благосклонность неаполитанского двора, удержать баланс в отношениях с всемогущими британцами и при этом не втянуть Российскую Империю в войну, которую Екатерина Великая вести в Италии совершенно не собиралась.

Одним душным вечером в конце апреля мы были приглашены на прием к сэру Джону Актону — премьер-министру Неаполитанского королевства. Актон, хитрый и прагматичный англичанин на неаполитанской службе, был фактическим правителем страны и ближайшим фаворитом королевы Каролины.

Прием проходил на террасе его великолепного дворца. Внизу, в бухте, покачивались на волнах черные силуэты британских линейных кораблей — главный и единственный реальный аргумент Неаполя в споре с Францией.

— Граф Воронцов, — Актон, сухой, подтянутый старик с холодными рыбьими глазами, подошел к нам, держа в руке бокал. Рядом с ним, как всегда, маячил сэр Уильям Гамильтон. — Королева крайне обеспокоена молчанием Петербурга. Бонапарт уже у ворот Пьемонта. Мы ждем решительных действий. Европа должна объединиться, иначе этот корсиканский выскочка сожрет нас поодиночке. Когда Ее Императорское Величество соизволит направить флот адмирала Ушакова в Средиземное море?

Я стояла чуть позади мужа, обмахиваясь веером, и чувствовала, как напрягся воздух. Это был прямой, жесткий вопрос, требующий такого же ответа.

Но Василий Петрович, в своем безупречном темно-синем мундире с бриллиантовой звездой на груди, даже не моргнул. Он мягко, снисходительно улыбнулся, словно взрослый, выслушивающий неразумные требования ребенка.

— Мой дорогой сэр Джон, — бархатистым, успокаивающим голосом ответил муж. — Беспокойство Ее Величества королевы Каролины абсолютно понятно и разделяется при нашем дворе. Государыня Екатерина Алексеевна спит и видит, как якобинская гидра будет повержена.

— Мы были бы рады видеть не только сны Ее Величества, но и ее паруса, — язвительно вставил Актон.

— И вы их увидите, когда придет время, — ничуть не смутившись, парировал Воронцов. — Однако не стоит забывать о глобальной диспозиции. Флот и армия Ее Императорского Величества сейчас надежно сковывают турок на юге и усмиряют польский мятеж на севере. Подумайте сами, сэр Джон: если Россия оголит свои границы, чтобы перебросить войска в Италию, не ударит ли Порта нам в спину? Защищая свои пределы, мы даем возможность Австрии сосредоточить все силы против французов. Мы держим восточный фланг Европы, чтобы вы могли держать южный.

Это был высший пилотаж. Василий Петрович филигранно, с непробиваемой вежливостью послал премьер-министра Неаполя куда подальше, обернув отказ прислать войска в величайшую жертву во имя общего блага.

Актон поджал тонкие губы. Он был слишком умен, чтобы не понять, что его переиграли, но и возразить на геополитический аргумент такого масштаба не мог.

Сэр Уильям Гамильтон поспешил сгладить неловкость. — Дипломатия графа Воронцова, как всегда, безупречна, — примирительно заметил британский посол. — Мы понимаем сложности России. Но, признайтесь, граф, если французские штыки засверкают на границах Тосканы, моральной поддержки Петербурга нам будет недостаточно.

— До этого не дойдет, милорд, — твердо ответил Василий Петрович. — Я глубоко убежден, что доблестный британский флот и австрийская армия развеют республиканские иллюзии генерала Бонапарта в прах. Мы верим в вашу пушку так же, как вы верите в наше слово.

Позже, когда мы возвращались на виллу в нашей карете, я с нескрываемым восхищением смотрела на мужа.

— Вы гений, Василий Петрович, — тихо сказала я, снимая длинные шелковые перчатки. — Вы накормили их обещаниями, не пообещав при этом ровным счетом ничего.

Граф устало откинулся на бархатные подушки сиденья и закрыл глаза. В полумраке кареты он выглядел измотанным.

— Это не гениальность, Аннушка. Это отчаяние, — глухо ответил он. — Актон и Каролина в панике. Они цепляются за любую соломинку. Если бы я сказал им правду — что Екатерине сейчас абсолютно плевать на Неаполь и она не пришлет сюда ни одного солдата, — они бы немедленно объявили нас бесполезными.

Он повернул голову и посмотрел на меня тяжелым, серьезным взглядом.

— Дипломатический вес — это наша единственная броня, Анна. Пока Актон и королева верят, что я могу повлиять на решения Петербурга, наш дом неприкосновенен. Никто не посмеет задавать вопросы о нашем «швейцарском племяннике» Шарле или устраивать обыски на вилле российского посла, от которого ждут флота. Я продаю им иллюзию русской защиты в обмен на нашу реальную безопасность.

Я придвинулась к нему и положила голову ему на плечо. — И как долго мы сможем продавать эту иллюзию?

— Ровно до тех пор, пока из Петербурга не придут плохие новости, — вздохнул Василий Петрович, обнимая меня. — Или пока Бонапарт не разобьет австрийцев окончательно. Я выиграл нам еще несколько месяцев. Но время работает против нас.

Карета мягко покачивалась на ухабах. За окном спал Неаполь, не ведающий, что его золотой век неумолимо подходит к концу. Мы балансировали на канате, натянутом над пропастью, и я всем сердцем чувствовала, что один конец этого каната уже начал угрожающе трещать.