Глава 8: Под сенью Везувия

Дорога от Неаполя до Помпей занимала несколько часов, но в компании кардинала Руффо время летело незаметно. Наша открытая коляска мягко катилась по пыльному тракту, а над нами, заслоняя полнеба, нависал Везувий. Его двуглавая вершина мирно курилась белым дымком на фоне ослепительно синего итальянского неба.

Фабрицио Руффо оказался превосходным гидом. Он знал эти раскопки, начатые еще при Карле III, как свои пять пальцев. Интендант королевских владений, он имел неограниченный доступ к самым закрытым зонам мертвого города.

Когда мы ступили на древние, вымощенные крупными каменными блоками улицы Помпей, меня охватило странное, гнетущее чувство. Солнце безжалостно палило, стрекотали цикады, но город был мертв. Это была не величественная, медленная смерть от старости, как у римского Форума. Это была смерть внезапная, застигшая людей врасплох — с недоеденным хлебом на столах и недопитым вином в кувшинах.

Мы медленно шли по улице Изобилия. Василий Петрович, опираясь на трость, с искренним восхищением рассматривал сохранившиеся фрески на стенах разрушенных вилл.

— Поразительно, — произнес граф, останавливаясь у остатков мраморного фонтана. — Почти две тысячи лет под слоем пепла, а краски всё еще яркие. Римляне строили так, словно собирались жить вечно.

— Все империи строят так, словно собираются жить вечно, мой дорогой граф, — философски заметил кардинал Руффо, изящно смахивая пыль со своей сутаны батистовым платком. — Посмотрите на эти стены. Они возводили акведуки, писали законы, собирали налоги. Они были уверены в своей незыблемости. А потом гора просто чихнула, и от их великой цивилизации остались лишь эти черепки да гипсовые слепки их скорченных в агонии тел.

Он повернулся и посмотрел на Везувий. В его темных глазах отразилась какая-то мрачная, почти пугающая ирония.

— История любит такие шутки, не находите?

— Вы проводите параллели с днем сегодняшним, Ваше Преосвященство? — спросила я, раскрывая светлый кружевной зонтик, чтобы спрятаться от палящего солнца.

Кардинал галантно улыбнулся мне.

— Вы невероятно проницательны, графиня. Да, я говорю о Франции. Версаль тоже казался незыблемым. Король Людовик считал свою власть данной от Бога и защищенной веками традиций. А теперь... политический Везувий похоронил их под слоем пепла. Только вместо раскаленной пемзы с неба падают головы аристократов.

— Разница лишь в том, монсеньор, — сухо возразил Василий Петрович, возобновляя шаг, — что извержение вулкана — это стихия, слепая и безжалостная. А извержение французской революции было подготовлено самими людьми. Их гордыней, их слабым монархом и их философами, которые слишком долго рассуждали о равенстве в модных салонах.

Руффо остановился у руин древнего термополия — античной харчевни. Он провел рукой по гладкому мрамору прилавка, где когда-то стояли кувшины с горячей едой.

— Стихию тоже можно направлять, граф, — тихо, но с пугающей убежденностью произнес прелат. — Да, философы разбудили толпу. Но толпа — это лишь магма. Она течет туда, куда ей позволяют течь. Якобинцы в Париже сейчас пытаются управлять этим потоком, выстраивая каналы из гильотин. Но они забывают одно важное правило архитектуры.

— Какое же? — поинтересовалась я, чувствуя, как холодеют руки, несмотря на жару.

— Нельзя строить новое здание на гнилом фундаменте из человеческого страха, — кардинал повернулся к нам, и его орлиный профиль четко вырисовался на фоне голубого неба. — Французы разрушили алтари. Они отняли у народа веру в Бога, предложив взамен бумажную конституцию. Но человек не пойдет умирать за параграф закона. Он пойдет умирать только за веру.

Он сделал шаг к нам, и его голос зазвучал ниже, обретая ту самую стальную твердость, которую я заметила во время нашего ужина на вилле.

— Если эта французская магма когда-нибудь докатится до наших границ, до Неаполя... мы не сможем остановить её регулярными армиями или дипломатическими нотами. Выкатывать пушки против идеи — бессмысленно.

— И что же вы предлагаете, Ваше Преосвященство? — Василий Петрович сузил глаза, внимательно изучая собеседника. Старый дипломат чувствовал, что сейчас кардинал говорит не просто ради светской беседы.

— Против ложной идеи можно выставить только идею истинную, — жестко, без тени улыбки ответил Руффо. — Если они придут сюда со своим «деревом свободы», мы должны поднять крест. Они говорят о правах человека, а мы должны говорить о священном долге перед Мадонной и Королем. Французы разбудили в людях зверя. Значит, чтобы их остановить, нужно разбудить в нашем народе святого фанатика. И направить гнев крестьян, их слепую, темную веру против тех, кто посмел осквернить алтари.

Над мертвыми улицами Помпей повисла тяжелая тишина.

Я смотрела на этого человека в черной сутане и видела перед собой не служителя милосердного Бога. Я видела блестящего, циничного и абсолютно безжалостного полководца. Мои исторические знания из двадцать первого века кричали мне: он не шутит. Он действительно это сделает. Он создаст армию из крестьян, вооруженных косами и вилами, и поведет их убивать во имя креста. Он зальет кровью всю Италию, оправдывая это священной войной.

Василий Петрович тяжело оперся на трость.

— То, о чем вы говорите, монсеньор, это война на истребление, — глухо произнес граф. — Вы предлагаете ответить террором на террор. Если вы вооружите толпу крестьян и назовете это «святым делом», вы не сможете их контролировать. Они начнут убивать всех подряд: виноватых, правых, тех, кто просто носит чистое белье или читает книги. Это будет резня.

Кардинал Руффо медленно подошел к нам. На его губах вновь заиграла та самая тонкая, светская полуулыбка, но глаза оставались ледяными.

— Мой дорогой граф Воронцов... Неужели вы, человек, стоявший у трона великой Российской Империи, верите, что империи спасают в белых перчатках? У вас же был этот, как его-Пугачев? — он мягко коснулся плеча моего мужа. — Чтобы очистить авгиевы конюшни, Гераклу пришлось пустить через них реку, которая смыла всё на своем пути. Если цена спасения монархии и церкви — это кровь... что ж. Господь милостив. Он отличит своих от чужих.

Мы возвращались в Неаполь на закате.

Солнце опускалось в воды залива, окрашивая всё вокруг в густые, багровые тона. Везувий за нашими спинами медленно растворялся в сумерках.

Я сидела в коляске, плотно укутавшись в шаль, и меня била легкая дрожь. Кардинал Руффо ехал рядом, спокойно и умиротворенно читая свой бревиарий, словно часом ранее он не рассуждал о массовых казнях во имя святого престола.

Василий Петрович взял мою руку и крепко, ободряюще сжал её. Его глаза в полумраке встретились с моими. В них не было слов, но я прочитала его мысль абсолютно ясно.

В каждом антикваре действительно дремал инквизитор. И этот инквизитор уже начал просыпаться. Гроза над Неаполем собиралась неотвратимо, и её предвестником был не гром, а тихий шелест страниц в руках утонченного кардинала.