Глава 7: Кардинал с душой язычника

Неаполитанская осень тысяча семьсот девяносто пятого года принесла с собой долгожданную прохладу и оживление в светских салонах. Однако шумные балы королевы Каролины и скандальные приемы леди Гамильтон всё больше утомляли Василия Петровича. Ему, человеку глубочайшего интеллекта и тонкого вкуса, отчаянно не хватало в Неаполе того, что он имел в Париже в лице Талейрана — равного по силе собеседника.

И он его нашел. В весьма неожиданном обличии.

В тот вечер наша малая столовая была освещена лишь мягким светом свечей в серебряных канделябрах. За столом, покрытым белоснежной дамастовой скатертью, сидели мы с мужем, а напротив нас, изящно покачивая в руке бокал с густым сицилийским вином, располагался наш гость.

Фабрицио Дионижи Руффо, кардинал Римско-католической церкви и интендант королевских владений в Сан-Леучо.

Ему было около пятидесяти лет. В отличие от многих прелатов, чьи лица лоснились от сытой монастырской жизни, Руффо был подтянут, жилист и обладал орлиным профилем. Его темные, пронзительные глаза светились острым, почти дьявольским умом. На нем не было парадного пурпура — лишь строгая черная сутана с едва заметной красной окантовкой, подчеркивающая его статус, но не кричащая о нем.

Слушая его бархатный, глубокий баритон, я ловила себя на мысли, что передо мной сидит кто угодно: блестящий дипломат, циничный философ, утонченный эстет, но только не служитель церкви.

— ...И поэтому, мой дорогой граф, я глубоко убежден, что главная ошибка французских так называемых «просветителей» состоит в их слепой вере в человеческую добродетель, — говорил Руффо, аккуратно отрезая кусочек выдержанного сыра. — Они разрушили Бастилию и сбросили кресты с соборов, надеясь, что из-под обломков чудесным образом выйдет новый, идеальный гражданин. Какая чудовищная наивность!

— Вы полагаете, что человек по природе своей порочен, Ваше Преосвященство? — поинтересовался Василий Петрович, с явным удовольствием поддерживая философский диспут.

Кардинал тонко, иронично улыбнулся.

— Я полагаю, граф, что человек по природе своей — животное. Умное, хитрое, но животное, которым движут страх и голод. Римские императоры понимали это блестяще. Они давали плебсу хлеб и зрелища, они строили акведуки и Колизеи, и плебс боготворил их, даже когда они творили немыслимые жестокости. А что предложили французам якобинцы? Философские трактаты и гильотину. Кровью сыт не будешь, а трактатами не согреешься в зимнюю стужу.

Василий Петрович одобрительно кивнул.

— Вы рассуждаете скорее как сенатор Древнего Рима, нежели как князь церкви, монсеньор.

Руффо тихо рассмеялся, отпивая вино. — О, не судите меня строго, граф. Моя сутана — это моя служба. Но моя душа, признаюсь вам как на духу, навсегда отдана античности. Христианство учит нас смирению и загробному спасению. Но языческий Рим... он учил нас тому, как строить империи здесь, на земле. И как управлять толпой.

Именно эта его страсть к античности и сблизила его с моим мужем. Кардинал Руффо оказался страстным коллекционером и знатоком древностей. Последние несколько часов они увлеченно, забыв обо всем на свете, обсуждали недавние находки в Геркулануме — римском городе, погибшем под пеплом Везувия. Они спорили о технике росписи амфор, о составе римского бетона и о том, как именно были устроены термы при императоре Тите.

Я сидела молча, слушая их блестящую, пересыпанную латинскими цитатами беседу, и чувствовала, как по моей спине медленно, неотвратимо ползет ледяной холодок.

Мой внутренний историк, мой проклятый суфлер из двадцать первого века, заботливо подсунул мне справку о человеке, который сейчас так изящно рассуждал о римских вазах.

Фабрицио Руффо. Пройдет всего четыре года. Французские революционные войска всё-таки перейдут Альпы и войдут в Неаполь. Король Фердинанд и королева Каролина позорно сбегут на Сицилию на кораблях адмирала Нельсона, бросив свою столицу. В Неаполе провозгласят Партенопейскую республику.

И тогда этот утонченный, светский эстет, этот ценитель Горация и римских терм, снимет кардинальскую шапочку. Он высадится в Калабрии с горсткой сторонников и поднимет за собой самые темные, самые дикие слои населения Южной Италии. Он создаст «Армию Святой Веры» — санфедистов.

Под знаменами с крестом эти крестьянские орды, подогреваемые религиозным фанатизмом, пройдут по Италии кровавым катком. Они будут резать, жечь и вешать всех, кого заподозрят в симпатиях к республике или французам. А когда армия Руффо ворвется в Неаполь, начнется такая чудовищная резня интеллигенции, студентов и аристократов-либералов, по сравнению с которой парижский террор покажется лишь легкой разминкой. Этот интеллектуал, сидящий сейчас за моим столом, утопит Южную Италию в крови во имя возвращения на трон трусливого монарха.

— Вы очень молчаливы сегодня, графиня Анна, — мягкий голос Руффо вывел меня из оцепенения. Кардинал внимательно, пронзительно смотрел на меня поверх своего бокала. В его взгляде читался искренний интерес. — Смею надеяться, наши стариковские разговоры о черепках и мертвых императорах не утомили вас?

Я заставила себя улыбнуться, хотя мышцы лица слушались с трудом.

— Что вы, Ваше Преосвященство. Ваша беседа невероятно увлекательна. Просто я... размышляла о ваших словах.

— О каких именно?

— О толпе и животных инстинктах, — я посмотрела ему прямо в глаза. Мой страх внезапно сменился странным, холодным исследовательским любопытством. — Вы восхищаетесь тем, как римляне управляли плебсом. Но ведь для того, чтобы управлять толпой, нужно самому быть отчасти... безжалостным. Вы смогли бы, монсеньор? Смогли бы вы, человек высочайшей культуры, ради спасения трона возглавить необразованную, жестокую толпу и бросить её на своих врагов?

В столовой повисла звенящая тишина. Василий Петрович удивленно приподнял бровь, не ожидая от меня такой политической прямоты в беседе с прелатом.

Руффо не отвел взгляда. Его темные глаза сузились, словно он пытался заглянуть мне в душу. Иллюзия добродушного антиквара мгновенно растаяла, обнажив твердый, безжалостный стальной каркас его личности.

— Мой долг, графиня — это верность моему королю и моей вере, — его голос стал низким, лишенным светских интонаций. — И если однажды Господь или монарх призовут меня встать на защиту этого порядка... я не стану раздумывать о методах. Культура и искусство прекрасны в мирное время. Но когда горит твой дом, ты не пытаешься тушить его томиком стихов. Ты берешь в руки топор, чтобы перерубить горящие балки. Даже если при этом придется запачкать руки в крови.

Он отпил вино и вновь улыбнулся той самой обволакивающей, светской улыбкой.

— Но, хвала небесам, до этого пока далеко. Британские корабли стерегут наш залив, а Неаполь всё еще наслаждается своим dolce far niente — сладким бездельем.

Когда кардинал покинул виллу, оставив после себя шлейф тонкого парфюма и ощущение скрытой угрозы, Василий Петрович с удовлетворением потер руки.

— Блестящий ум! Совершенно блестящий! — воскликнул граф, возвращаясь в гостиную после проводов гостя. — В этом неаполитанском болоте, полном ленивых интриганов, Фабрицио Руффо — это просто глоток чистого, морозного воздуха!

Я стояла у камина, обхватив плечи руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Это не морозный воздух, Василий Петрович, — тихо ответила я, глядя на пляшущие языки пламени. — Это запах пороха.

— Вы предвзяты, Аннушка. Он прекрасный собеседник.

— Я знаю, что он сделает, — я повернулась к мужу, и мой голос прозвучал глухо и страшно. Я не стала скрывать от него свои знания. — Через несколько лет, когда французы придут сюда, этот ваш «блестящий ум» возглавит крестьянскую армию фанатиков. Он поведет их на Неаполь. И они зальют эти улицы такой кровью, что содрогнется вся Европа. Он будет сжигать дома и вешать людей на фонарях во имя короля Фердинанда.

Граф Воронцов замер. Улыбка медленно сошла с его лица. За время нашего брака он научился доверять моим пророчествам безоговорочно. Если я говорила о крови, значит, кровь неизбежно прольется.

Он подошел к столику, налил себе немного портвейна и задумчиво посмотрел на рубиновую жидкость в хрустале.

— Крестьянскую армию? Кардинал Руффо? — переспросил он, пытаясь совместить образ изящного эстета с образом кровавого военачальника.

Затем граф тяжело вздохнул, и в его глазах отразилась холодная мудрость человека, прекрасно знающего парадоксы человеческой природы.

— Что ж, Анна... Удивляться нечему, — философски заметил Василий Петрович, опускаясь в кресло. — Римские папы веками заказывали фрески Рафаэлю и Микеланджело, а потом отправляли армии резать еретиков. Человеческая природа не меняется.

Он сделал глоток и поднял на меня взгляд.

— В каждом антикваре дремлет инквизитор, душа моя. А мы с вами просто будем иметь это в виду, когда в следующий раз поедем с ним осматривать Помпеи.