глава 6.Письмо.

Тревога, поселившаяся на нашей неаполитанской вилле после письма графа Безбородко, висела в воздухе густым, удушливым туманом. Мы жили в ожидании неизбежного, понимая, что тучи над Петербургом сгущаются.

Но спустя всего несколько дней после тех мрачных известий обычная дипломатическая почта принесла сюрприз, которого не мог предвидеть даже мой умудренный опытом муж. Очередной пакет был адресован не полномочному послу Российской Империи. Он был адресован лично мне.

На тяжелом конверте красовалась личная сургучная печать Екатерины Алексеевны.

Я уединилась в своем будуаре и с трепетом сломала сургуч. Письмо было написано ее характерным, размашистым почерком. Я ожидала увидеть строгие инструкции или холодные наставления, но послание оказалось поразительно теплым, почти дружественным — и оттого весьма странным.

Императрица, всегда державшая поистине монаршую дистанцию, писала так, словно подводила итоги. «Моя милая графиня Анна, — гласили ровные строки. — Монархам редко выпадает роскошь видеть истинную, не купленную преданность. Ваш супруг служил мне верой и правдой долгие годы, а вы стали для него достойнейшей опорой вдали от Родины. Времена меняются, мой век клонится к закату, и я хочу успеть отдать долги тем, чья верность не вызывала у меня сомнений...»

К этому странному, философскому письму прилагался второй, плотный казенный конверт. Вскрыв его, я пробежала глазами по строкам официального текста, и мое сердце радостно замерло.

Это был Императорский указ. Указ о полном помиловании Андрея Петровича Воронцова — родного брата моего мужа. Того самого брата, который попал в опалу и с тысяча семьсот шестьдесят третьего года жил в глухой, безнадежной ссылке в заснеженном Тобольске. Государыня возвращала ему титулы, права и дозволяла вернуться в столицу.

Схватив бумагу, я буквально ворвалась в кабинет Василия Петровича.

Граф стоял у окна, заложив руки за спину.

— Василий Петрович! — выдохнула я, подходя к нему и протягивая развернутый указ. — Прочтите это. Немедленно.

Он удивленно посмотрел на мое взволнованное лицо, взял плотный лист и опустил глаза на текст.

Я смотрела, как этот железный человек, старый гвардеец, искусный дипломат, не дрогнувший ни перед якобинским террором, ни перед гневом королей, внезапно замирает. Его лицо побледнело. Руки, державшие спасительную бумагу, мелко, неконтролируемо задрожали. Он читал указ снова и снова, словно не веря собственным глазам. Тридцать с лишним лет разлуки, боли и невозможности помочь родному брату — всё это было перечеркнуто одним росчерком императорского пера.

По щекам Василия Петровича покатились слезы. Он даже не пытался их скрыть.

— Боже мой... Андрей... Мой брат, — прошептал он срывающимся, глухим голосом, благоговейно прижимая указ к груди. Он поднял на меня блестящие от слез глаза, полные абсолютного, безграничного счастья. — Анна... Это самая лучшая награда!

Я подошла к нему вплотную и слабо, с лукавой нежностью улыбнулась.

— Самая лучшая? — с легкой, притворной обидой переспросила я, заглядывая в его лицо.

Граф бережно положил бесценный указ на стол. В следующее мгновение он привлек меня к себе, обнимая так крепко и трепетно, словно я была его величайшим сокровищем на земле.

— Нет, душа моя, — его голос зазвучал мягко и глубоко, обволакивая меня теплом. Он нежно поцеловал меня в макушку. — Ты — мой самый драгоценный приз от государыни. А это... это просто чудо.