Глава 479. Греческий коммерсант и операция «Эвакуация»

С каждым весенним днем оставаться в Неаполе для Франсуа становилось всё опаснее. Как бы мастерски он ни играл роль глухонемого Степана, я понимала: ни одна тайна не живет вечно в доме, полном прислуги. Достаточно было одного неосторожного слова кухарки на рынке или подозрительного взгляда соседей на слишком уж благородную осанку нашего конюха — и весь наш хрупкий мир рухнул бы в одночасье.

Пришло время действовать. Я отложила вдовий траур в сторону и, используя свой интеллект и безграничные финансовые ресурсы покойного мужа, приступила к разработке плана, который в мыслях окрестила операцией «Эвакуация».

Логистика этого дерзкого побега была продумана до таких мелочей, что ее точности позавидовали бы стратеги тайных спецопераций грядущих веков. Мы разбили задачу на несколько этапов:

Легенда. Французский лейтенант Жербо должен был исчезнуть. На его место приходил состоятельный коммерсант из Салоник, возвращающийся с торговых переговоров.

Транспорт. Найти судно, не принадлежащее ни одной из воюющих сторон, которое могло бы беспрепятственно покинуть Неаполитанский залив.

Маршрут. Генуя. Город, где французские позиции всё еще были сильны и откуда Франсуа мог легко добраться до родины.

Моим главным оружием в этой операции стал Жозеф. Племянник Василия Петровича обладал не только математическим складом ума, но и гениальным, почти пугающим талантом каллиграфа.

Запершись в кабинете, при свете единственной свечи, Жозеф несколько ночей колдовал над пергаментами, сургучом и коллекцией старых печатей, бережно сохраненных из дипломатического архива. Из-под его пера вышли абсолютно безупречные, фальшивые подорожные документы и рекомендательные письма.

Отныне Франсуа носил имя Христоса Милонаса, греческого торговца шелком.

Второй этап потребовал золота. Тяжелые монеты с профилем императрицы Екатерины всегда открывали любые двери. Жозеф, под видом моего поверенного, несколько дней бродил по портовым тавернам, пока не нашел то, что нужно: капитана-датчанина, чей нейтральный торговый бриг готовился к отплытию в Геную. Датчанин был хмур, не задавал лишних вопросов и очень любил золото. Увесистый кошель, переданный ему в темном переулке, гарантировал «господину Милонасу» отдельную каюту и полное отсутствие интереса к его персоне со стороны команды.

Накануне отъезда мы устроили прощальный ужин на нашей широкой террасе, обращенной к морю.

Ночь была удивительно тихой. Ветер стих, и только далекий шум прибоя нарушал молчание. Стол был накрыт белоснежной скатертью, горели свечи в серебряных канделябрах, но еда оставалась почти нетронутой. В воздухе висела светлая, щемящая грусть.

Франсуа сидел напротив меня. На нем был превосходный дорожный костюм из тонкого сукна, его волосы были аккуратно подстрижены, а лицо чисто выбрито. Сажа и лохмотья «глухонемого Степана» остались в прошлом. Передо мной снова был блестящий французский офицер, возвращающий себе свою судьбу.

Мы почти не говорили о будущем. Мы вспоминали смешные попытки Франсуа ругаться по-смоленски, ворчание Архипа, детские восторги Шарля и те долгие часы у камина, которые навсегда изменили нас обоих. Я смотрела на него и чувствовала, как с моей души спадает тяжелый камень. Я отпускала спасенного врага на свободу и вместе с этим находила в себе силы окончательно перевернуть страницу, чтобы жить дальше.

Когда ужин подошел к концу, Франсуа поднялся. Он подошел ко мне, опустился на одно колено — в последний раз — и бережно взял мою руку, коснувшись ее губами.

Затем он поднял на меня свои серо-голубые глаза. В них больше не было отчаяния отвергнутого влюбленного, только безграничная, вечная преданность и благодарность рыцаря своей королеве.

Он сделал глубокий вдох и произнес, глядя мне прямо в душу, абсолютно чисто, без малейшего французского акцента, над которым так смеялся Архип:

— Я никогда вас не забуду.

Я мягко сжала его пальцы, сдерживая подступившие слезы, и улыбнулась ему самой светлой улыбкой, на которую была способна. Завтра на рассвете он навсегда покинет Неаполь, унося с собой часть истории этого дома. Но сегодня, под бархатным неаполитанским небом, мы прощались как равные, спасшие друг друга от тьмы.