Глава 46. Пламя у камина и запертое сердце

Зима в Неаполе выдалась промозглой и неуютной. Холодные ветра с моря пробирали до костей, заставляя кутаться в шали и не отходить от растопленных каминов. Наш дом превратился в настоящую крепость, отрезанную от погружающегося во мрак и репрессии города. И это вынужденное затворничество день за днем ткало невидимую, но осязаемую нить между мной и нашим тайным постояльцем.

Лейтенант Франсуа Жербо больше не был просто безымянным раненым или чумазым кучером Степаном. По вечерам, когда тяжелые двери палаццо запирались на все засовы, а прислуга расходилась по своим комнатам, он смывал с лица сажу и превращался в того, кем был на самом деле — молодого, блестяще образованного французского офицера.

Мы проводили долгие часы за беседами. Я видела, как меняется его взгляд. Сначала в нем читалась лишь благодарность спасенного, затем — удивление перед женщиной, которая так хладнокровно ведет опасную игру. Но вскоре появилось нечто иное. Франсуа смотрел на меня с нескрываемым, обжигающим восхищением. В его глазах я была уже не просто вдовой русского посла, а идеалом: сильной, умной, недосягаемо прекрасной в своем траурном достоинстве. Эта опасная близость висела в воздухе, словно натянутая струна.

Развязка наступила одним из морозных январских вечеров.

Мы сидели в малой гостиной. В камине тихо потрескивали поленья, бросая теплые, танцующие блики на корешки книг и тяжелые бархатные портьеры. Я перебирала хозяйственные счета, когда почувствовала, что Франсуа смотрит на меня слишком долго и слишком пристально.

Он резко поднялся со своего кресла, сделал несколько нервных шагов по комнате и вдруг опустился на одно колено прямо возле моего стула. Его серо-голубые глаза лихорадочно блестели.

— Анна... — голос лейтенанта дрогнул, лишенный привычной военной твердости. — Мадам, я больше не могу молчать. Эта ложь сводит меня с ума вернее, чем сидение в подвале.

Он осторожно, словно боясь обжечься, взял мою руку и прижал ее к своим губам. Его дыхание было горячим.

— Вы — самое невероятное, самое прекрасное создание, которое я встречал в своей жизни, — горячо зашептал Франсуа. — Ваша сила, ваш ум, ваша безграничная доброта... Я люблю вас, Анна. Люблю так, как только может любить человек, чью жизнь вы буквально вырвали из рук смерти.

Я замерла, глядя на его склоненную голову. Мое сердце не екнуло, но отозвалось глубокой, щемящей нежностью — как к человеку искреннему и чистому.

— Как только этот кошмар закончится, позвольте мне увезти вас! — продолжал он, поднимая на меня умоляющий взгляд. — Во Францию, когда там наступит мир, или в Америку... На край света! Я положу к вашим ногам всю свою жизнь, я стану отцом для Шарля, я...

— Франсуа, послушайте меня, — я мягко, но непреклонно высвободила свои пальцы из его рук. Мой голос звучал тихо, спокойно и абсолютно ровно.

Я отложила бумаги и посмотрела прямо в его воспаленные глаза."Милый мальчик...Это я тебя могу увезти куда угодно..но не хочу....."

— Вы молоды, пылки и полны благородства. То, что вы принимаете за любовь — это благодарность, помноженная на одиночество и опасность, в которой мы все оказались. Но даже если бы это было истинным чувством... мой ответ был бы тем же.

Я выдержала паузу, собираясь с мыслями. Говорить о Василии Петровиче всегда было больно, но сейчас эта боль служила единственно верным щитом.

— Мое сердце заперто, Франсуа. И ключ от него потерян навсегда. — Но вы так молоды! Вы не можете похоронить себя заживо в этих черных шелках! — воскликнул он с отчаянием.

— Дело не в шелках, — я грустно улыбнулась. — Граф Воронцов не был мне просто мужем, которого мне навязали обстоятельства. Он был моим творцом, моим спасителем и моим самым верным союзником. Мы были равными партнерами в мире, где женщине отведена роль красивой мебели. Он понимал меня без слов. Мы делили власть, секреты, триумфы и поражения. Заменить его невозможно. После Василия Петровича рядом со мной не может стоять никто. Там, где должна быть любовь к мужчине, в моей душе осталась лишь выжженная, но безмерно благодарная пустота.

Слова падали тяжело, как камни. Я видела, как краска отливает от лица Франсуа. Он был уязвлен — гордость молодого офицера столкнулась с непреодолимой стеной чужой, зрелой преданности. Он медленно поднялся с колен.

Несколько долгих минут в комнате слышался лишь треск огня. Затем Франсуа выпрямился. Вся его юношеская порывистость исчезла; передо мной снова стоял офицер линейной пехоты — собранный и серьезный. Боль в его глазах сменилась глубоким, почти благоговейным уважением.

— Я понял вас, мадам, — тихо, с достоинством произнес он. Поклонившись, он добавил: — Я прошу прощения за свою дерзость. Я никогда больше не перейду эту черту.

— Я не хочу терять вас, Франсуа, — я тоже поднялась и протянула ему руку, на этот раз сама. — Мне не нужен любовник. Но в этом безумном городе мне отчаянно нужен преданный друг.

Он посмотрел на мою протянутую руку, затем твердо сжал ее в своей ладони.

— У вас есть друг, Анна Николаевна. И пока я жив, ни одна тень не посмеет коснуться вас или вашего дома.

Мы заключили этот безмолвный пакт прямо у камина. Статус-кво был установлен раз и навсегда. С того вечера Франсуа Жербо окончательно отбросил свои романтические иллюзии, но обрел нечто большее — цель. Он стал моим негласным телохранителем, моей тенью. Всякий раз, когда я выходила за ворота или просто спускалась по лестнице, я знала: где-то рядом, сжимая рукоять кинжала под крестьянской рубахой кучера Степана, стоит человек, готовый без колебаний отдать за меня жизнь. Не из страсти, а из высшего, кристально чистого рыцарского долга.