Глава 37. Нарушенный договор и новая кровь

События весны и начала лета 1799 года слились для меня в один непрерывный, пульсирующий кошмар, сквозь который проступали лишь сухие факты большой истории.

Слухи оказались правдой. В феврале кардинал Фабрицио Руффо высадился в Калабрии. Он не имел ни регулярной армии, ни пушек, но у него было нечто большее — имя короля, крест и фанатичная преданность народа. Его Армия Святой Веры (или санфедисты, как их стали называть) росла как снежный ком, пожирая на своем пути французские гарнизоны и отряды местных республиканцев.

К началу лета Неаполь оказался в тисках. С суши наступал Руффо, а с моря город блокировала грозная армада: британские вымпелы адмирала Нельсона и — что заставляло мое сердце биться с особой гордостью и тревогой — паруса русской эскадры непобедимого Федора Ушакова. Соотечественники моего покойного мужа пришли освобождать Италию, но для нас, запертых в городских стенах, их пушки звучали вестниками смерти.

22 июня всё, казалось, было кончено. Остатки французов и неаполитанских якобинцев капитулировали. Кардинал Руффо, как истинный христианин и прагматик, подписал почетные условия: свободный выход из города на кораблях и полная амнистия всем сторонникам республики. Я плакала от облегчения, обнимая Шарля. Мы выжили.

Но я забыла главное правило политики: договоры ничего не стоят, если в дело вступает личная месть.

Король Фердинанд IV и королева Мария-Каролина, опьяненные ненавистью к тем, кто заставил их бежать, отказались признать подпись своего же главнокомандующего. Стоявший за их спинами адмирал Нельсон, чье благородство полностью растворилось в чарах мстительной леди Гамильтон, объявил капитуляцию недействительной. Кардинал Руффо, оскорбленный этим вероломством, в гневе подал в отставку.

И тогда в Неаполе открылись врата ада.

Республика пала, но на ее место пришел не закон, а террор, перед которым поблекла даже парижская гильотина. Власть отдали на откуп толпе. В последующие недели улицы захлебнулись кровью: тысячи людей отправлялись на эшафот, тюрьмы были переполнены, десятки тысяч ждали суда или изгнания. Пьяные, обезумевшие от безнаказанности лаццарони бродили по городу, вламываясь в богатые дома, грабя, насилуя и убивая всех, кого подозревали в симпатиях к якобинцам.

Это случилось душной, пропахшей дымом и гарью ночью. Я не могла уснуть, прислушиваясь к диким крикам, доносившимся со стороны порта. Внезапно в нашем внутреннем дворе раздался тяжелый стук, лязг засова и приглушенная ругань Архипа.

Накинув шаль поверх ночной сорочки и захватив заряженный пистолет Василия Петровича, я бесшумно спустилась по черной лестнице.

То, что я увидела во дворе, освещенном тусклым светом единственного фонаря, заставило меня замереть. У каменной стены, тяжело оседая на брусчатку, лежал человек в изодранном и залитом кровью синем мундире французского офицера. Над ним, сжимая в руке тяжелый железный лом, возвышался Архип.

За тяжелыми дубовыми воротами бушевала толпа. Слышались пьяные вопли, звон разбитого стекла и жуткий, ритмичный стук дреколья о наши кованые двери.

— Смерть проклятым французам! Смерть якобинцам! Выволакивай его! — ревели за воротами.

— Архип... — выдохнула я, опуская пистолет. — Что ты наделал? Зачем ты открыл ворота?

Старый камердинер тяжело обернулся. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но в глазах плескалась мрачная, суровая решимость.

— Не мог я, матушка Анна Николаевна, — хрипло ответил он, утирая пот со лба. — Гнали его, как пса шелудивого. Прямо у наших ворот прижали, ножами резать начали. Я в щель глянул — а он ведь мальчишка совсем, не старше Жозефа нашего будет. Если б его прямо на нашем пороге на куски порвали, кровь бы на всем доме осталась. Дурная примета, барыня. Грех это.

Офицер у стены застонал и попытался приподняться, но его рука бессильно скользнула по камню, оставляя влажный красный след. Он был ранен в плечо и, судя по неестественной бледности, потерял много крови.

Один неверный шаг, одно слово — и эта разъяренная толпа выломает ворота. Если они найдут у нас французского офицера, нас не спасет ни титул покойного графа Воронцова, ни русская эскадра Ушакова в заливе. Нас повесят прямо на балконе нашего же дворца.

Я посмотрела на окровавленного юношу, затем на Архипа, который ждал моего приказа, готовый в случае чего сам перерезать горло незваному гостю и выбросить труп за ворота. Мой расчетливый ум кричал об опасности, но память о Тампле, о невинной крови и милосердии, которого когда-то не хватило другим, взяла верх.

— Поднимай его, — скомандовала я, голос мой зазвучал хлестко и холодно. — Быстро. Неси в винный погреб, за дальние бочки. И вытри кровь с брусчатки, пока эти животные снаружи не учуяли ее запах. Я пошлю Анабель за бинтами.