Глава 36. Карикатура на свободу

Наступили по-настоящему тяжелые дни. Неаполь, когда-то шумный, сытый и беззаботный, съежился под гнетом новых порядков. Связь с провинцией прервалась, крестьяне боялись везти товар в охваченную революционной лихорадкой столицу. Половина лавок закрылась, а на тех немногих рынках, что еще продолжали работать, цены на самую простую снедь взлетели до немыслимых высот.

К счастью, многолетняя привычка Архипа ни в чем не полагаться на волю случая спасла нас от голода. Наши глубокие подвалы были забиты бочонками с солониной, мешками с отборной мукой, крупами, головками сыра и бутылями с оливковым маслом. Мы могли выдержать долгую осаду, но объяснить это детям было куда сложнее.

Однажды днем Шарль, уставший от сидения в четырех стенах, подошел ко мне. Его большие светлые глаза смотрели с печальной надеждой.

— Maman, — тихо спросил он, дергая меня за рукав черного вдовьего платья, — а мы не могли бы послать Жозефа за мороженым? Совсем немного...

Мое сердце болезненно сжалось. Мальчик, переживший ужасы Тампля, теперь был лишен даже тех простых детских радостей, к которым успел привыкнуть на итальянских берегах.

— Увы, мой милый, — я нежно погладила его по волосам. — Мастер-мороженщик закрыл свою лавку. В городе больше нет льда и сладких сливок.

— Тогда, может быть, мы поедем к морю? Построим замок из песка, как в прошлом году?

Пришлось снова качать головой. Поездки к морю стали невозможны. Все выезды из города были перекрыты баррикадами, на каждом перекрестке стояли посты и патрули из местных ополченцев и хмурых французских солдат, нервно сжимающих ружья при каждом шорохе. Мы оказались в золотой клетке нашего палаццо.

Наблюдая за происходящим из окон, я всё больше убеждалась: новая Неаполитанская республика пыталась изо всех сил подражать своей старшей, французской сестре, но выходила лишь нелепая, трагикомичная карикатура.

На площадях поспешно высаживали «деревья свободы» — чахлые саженцы, увенчанные красными фригийскими колпаками, вокруг которых заставляли танцевать горожан. Писались напыщенные декреты, звучали высокопарные речи о равенстве и братстве, но все это разбивалось о совершенно удивительный местный парадокс.

В отличие от Франции, где революция поднималась с низов, здесь, в Неаполе, всё перевернулось с ног на голову:

Республиканцами стала аристократия. Просвещенные князья, графы и салонные философы с восторгом надели трехцветные кокарды, рассуждая о правах человека за бокалом дорогого вина.

Роялистами оказались низшие слои. Неаполитанская беднота, знаменитые лаццарони, крестьяне и ремесленники люто ненавидели французов и их идеи. Они стояли насмерть за своего сбежавшего короля Фердинанда, за Мадонну и католическую веру. Для них «свобода» означала лишь грабежи церквей и чужеземную оккупацию.

Этот раскол висел в воздухе густым пороховым дымом. Город жил в постоянном ожидании взрыва, и вскоре эти ожидания начали обретать плоть.

С юга, из глухих деревень, поползли упорные, будоражащие кровь слухи. Шептались в очередях за хлебом, переговаривались слуги на кухнях, тихо обсуждали французские офицеры в кофейнях. Говорили, что на самом краю Италии, в Калабрии, собирается армия. Не регулярные войска, а грозная, фанатичная крестьянская лавина — Армия Святой Веры. И ведет ее не генерал, а человек в пурпурной мантии.

Кардинал Фабрицио Руффо.

Услышав это имя от вернувшегося с разведки Жозефа, я медленно опустилась в кресло, задумчиво глядя на огонь в камине. Вспомнился тот день, когда я передала хитроумному прелату часть античной коллекции Василия Петровича.

«Этот хитрый поп мне еще пригодится», — подумала я тогда. Кажется, время собирать дивиденды с этой инвестиции приближалось гораздо быстрее, чем я могла себе представить.