Глава 3: Дитя скандала

Утро началось с того, что в мой будуар, словно порыв весеннего сирокко, ворвалась Бьянка.

За те годы, что мы прожили в Неаполе, она окончательно оправилась от парижских ужасов и вернула себе ту яркую, жгучую итальянскую красоту, которая когда-то покорила нашего сурового Жозефа. Теперь Бьянка была не просто компаньонкой; она стала моими глазами и ушами в неаполитанских салонах, виртуозно собирая те крохи информации, которые официальные дипломаты предпочитали скрывать.

Она с грохотом поставила на туалетный столик серебряный поднос с моим утренним шоколадом и, не в силах сдерживать распиравшую ее новость, всплеснула руками.

— Мадам Анна, клянусь Мадонной, этот город сошел с ума! — выпалила она, и ее темные глаза загорелись азартом сплетницы. — Вы не поверите, что произошло этой ночью в Палаццо Сесса!

Я отложила гребень из черепахового панциря и с легкой улыбкой посмотрела на ее взволнованное лицо в зеркало. — Судя по вашему румянцу, дорогая Бьянка, Везувий все-таки проснулся и засыпал пеплом британское посольство?

— Хуже, мадам! Гораздо хуже! — Бьянка подалась вперед, переходя на жаркий, срывающийся шепот. — Леди Гамильтон родила! Девочку. Здоровую, крикливую девочку! И весь город знает, чья это кровь.

Я замерла. Внутри меня шевельнулось сложное, противоречивое чувство. Я знала историю и помнила, что у Эммы и Нельсона должна родиться дочь, но то, с какой бесстыдной открытостью это происходило на глазах у всего королевства, продолжало поражать мое воображение.

— И как же отреагировал законный супруг? — осторожно спросила я, делая глоток горячего, густого шоколада. — Сэр Уильям вне себя от ярости? Вызвал адмирала на дуэль?

Бьянка фыркнула так громко, что едва не смахнула со стола пудреницу. — В том-то и дело! Если бы он стрелялся, это было бы по-христиански, это можно было бы понять! Но старый лорд счастлив! Слуги из посольства клянутся, что он лично держал Эмму за руку, а когда младенец появился на свет, он поздравил адмирала Нельсона с... с прибавлением! Они пьют шампанское втроем, мадам! А девочку собираются тайно крестить и отдать кормилице, чтобы не портить леди Гамильтон фигуру перед новыми балами.

Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как у меня начинает болеть голова от этой сюрреалистичной картины. — А что двор? Что говорит королева Каролина? Она ведь ревностная католичка, мать огромного семейства. Неужели она потерпит такой открытый блуд своей ближайшей подруги?

Бьянка горько, по-взрослому усмехнулась, поправляя кружевную шаль на плечах. — Флот, мадам Анна. Флот искупает любые грехи. Королева послала Эмме корзину лучших фруктов и бриллиантовый браслет в знак своей неизменной дружбы. Пока пушки Нельсона наведены на французские корабли, королева Мария Каролина закроет глаза на всё. Даже если леди Гамильтон родит адмиралу целый выводок бастардов прямо на ступенях алтаря.

Когда Бьянка, выплеснув последние сплетни, убежала на кухню, за блинчиками от Настасьи, я осталась одна. Я подошла к открытому окну и вдохнула свежий утренний воздух.

Какое поразительное, лицемерное время. Восемнадцатый век, кичащийся своим Просвещением и утонченными манерами, на деле был насквозь пропитан цинизмом. Монархи, объявлявшие крестовые походы во имя добродетели, легко прощали самые грязные пороки, если это было политически выгодно. Любовь здесь была товаром, брак — дипломатической сделкой, а мораль — лишь красивой ширмой, которую отбрасывали за ненадобностью, как только на горизонте появлялись британские линкоры.

«Но имею ли я право их осуждать?» — внезапно подумала я, глядя на свои руки.

Моя жизнь тоже была построена на колоссальной лжи. Я носила чужое имя, я жила в чужом теле, и я укрывала в своем доме величайшую политическую бомбу Европы — законного короля Франции. Мой собственный муж хладнокровно скрывал измены племянника ради сохранения нашего тайного укрытия. Мы все были повязаны общим грехом выживания в эту безжалостную эпоху.

Разница была лишь в том, что Гамильтоны выставляли свои пороки напоказ, упиваясь собственной безнаказанностью, а мы прятали свою тайну так глубоко, как только могли.

Вечером того же дня контраст между безумием неаполитанского двора и нашим маленьким, закрытым миром ощущался особенно остро.

После ужина мы собрались в малой гостиной. День выдался на редкость прохладным для неаполитанской весны, и в камине весело трещали сухие оливковые ветви, наполняя комнату уютным ароматом древесного дыма.

Я сидела в кресле с рукоделием, хотя мои мысли витали далеко от вышивки. Напротив меня, у теплого очага, устроились Жозеф и Анабель. Они больше не прятались. Убедившись, что граф благословил их союз, а Бьянка нашла утешение в объятиях своего маркиза, они наконец-то позволили себе быть счастливыми. Анабель, склонив голову с тяжелым узлом волос, тихо читала вслух французский роман, а Жозеф сидел у ее ног, слушая ее голос с выражением абсолютного, щенячьего обожания на лице.

В дальнем углу комнаты, на расстеленном персидском ковре, возился Шарль. Он выстроил целую армию из оловянных солдатиков, которых ему привез Василий Петрович, и теперь увлеченно разыгрывал какое-то невероятное сражение, смешно имитируя губами звуки пушечных выстрелов.

Дверь тихо отворилась, и вошел мой муж. Он уже переоделся из тесного дипломатического мундира в удобный домашний халат из темного бархата. Лицо графа казалось уставшим после долгого дня, проведенного в шифровании депеш для Петербурга, но, увидев нас, он мгновенно расслабился.

Василий Петрович подошел ко мне, нежно поцеловал в макушку и опустился в соседнее кресло, с наслаждением вытягивая ноги к огню.

— В городе только и разговоров, что о младенце Эммы Гамильтон, — негромко произнес он, принимая от слуги бокал портвейна. — Французские агенты уже пишут в Париж едкие памфлеты о моральном разложении антифранцузской коалиции. А Мария Каролина рвет и мечет, требуя найти и повесить авторов.

Я отложила вышивку и посмотрела на свою семью. На умиротворенную Анабель, на сильного, преданного Жозефа, на играющего на полу Шарля, который даже не подозревал, что где-то там из-за него идут войны. А затем я перевела взгляд на своего мужа, чьи глаза в свете камина излучали спокойствие и мудрость.

— Пусть говорят, Василий, — тихо ответила я, накрывая его руку своей. — Пусть Неаполь утопает в своих интригах и скандалах. Их страсти — это всего лишь пена на гребне волны. А мы... мы будем держаться за наш корабль.

Граф слабо улыбнулся, сплетая свои пальцы с моими. — Истинная правда, душа моя. В этом сумасшедшем мире единственное убежище, которое не предаст — это семья. А всё, что за дверями этой виллы — лишь политический театр. И мы будем смотреть его из самой безопасной ложи.

Данный текст был приобретен на портале (№87179606 06.08.2026).

– новая эра литературы