Глава 2: Треугольник лорда Гамильтона

Палаццо Сесса, роскошная резиденция британского посланника в Неаполе, сияла этой ночью так, словно пыталась затмить звезды над Тирренским морем. Сотни восковых свечей горели в хрустальных люстрах, отбрасывая золотистые блики на мраморные полы, старинные фрески и обнаженные плечи неаполитанских аристократок.

Мы с Василием Петровичем медленно продвигались сквозь пеструю, гудящую толпу. Воздух в анфиладах залов был густым, почти осязаемым: он пах дорогой пудрой, жасмином, тающим воском и тем едва уловимым, специфическим запахом скрытой тревоги, который не мог заглушить ни один французский парфюм. Неаполитанский высший свет веселился с той отчаянной, почти истеричной жадностью, с какой люди танцуют на краю пропасти. Там, за заснеженными перевалами Альп, Европа захлебывалась в крови, летели с плеч коронованные головы, маршировали оборванные, но фанатичные республиканские армии. А здесь графини и маркизы прятали лица за расписными веерами, обсуждая лишь две вещи: фасоны новых муслиновых платьев и самый громкий скандал десятилетия.

Скандал, который разворачивался прямо у нас на глазах, с поистине театральным размахом.

В дальнем конце Главного зала, у открытых на балкон дверей, толпа почтительно расступилась. По залу прокатился восторженный шепот.

В комнату вошел он. Человек, чье имя заставляло бледнеть французских адмиралов и трепетать сердца неаполитанских дам. Горацио Нельсон.

Совсем недавно в Лондон и Неаполь пришли вести о его новых победах на море, и британская корона, наконец, щедро оценила заслуги своего самого отчаянного флотоводца. Теперь на его плечах сверкали эполеты адмирала. Он не был красив в классическом понимании этого слова. Невысокий, худощавый, с обветренным до медного оттенка лицом и жесткими складками у рта. Война уже начала собирать с него свою страшную дань: его правый глаз был неподвижен, скрывая недавнее тяжелое ранение, полученное при осаде Кальви. Но от всей его угловатой, суровой фигуры исходила такая первобытная, магнетическая энергия власти и опасности, что напудренные кавалеры вокруг него внезапно казались бледными, бесполезными тенями.

Но Нельсон не смотрел на почтительно кланяющихся сановников. Его единственный, лихорадочно блестящий глаз был прикован только к одной женщине в этом огромном зале.

Леди Эмма Гамильтон не стала дожидаться, пока адмирал подойдет к ней по всем правилам этикета. Нарушая мыслимые и немыслимые законы приличия, она сорвалась с места и бросилась ему навстречу. На ней была струящаяся античная туника из тончайшего белого шелка, перехваченная под грудью золотой лентой, а роскошные каштановые волосы падали на плечи тяжелыми, непокорными волнами.

— Горацио! Мой герой! — ее звонкий, глубокий голос перекрыл гул голосов и звуки струнного квартета.

Она бросилась ему на шею, прижавшись к его расшитому золотом мундиру на глазах у всего неаполитанского света. Нельсон, этот железный человек, не знавший жалости к врагам, мгновенно преобразился. Его суровое лицо смягчилось, он обхватил Эмму здоровой рукой, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет.

По залу пронесся коллективный, судорожный вздох. Веера затрепетали с удвоенной скоростью. Я видела, как графиня Сан-Северино рядом со мной брезгливо поджала губы, шепча что-то на ухо своей компаньонке. Открытая, неприкрытая страсть, выставленная напоказ, шокировала это лицемерное общество куда больше, чем вести о казнях в Париже.

Но самое поразительное в этой сцене было не поведение любовников. Самым поразительным был законный муж.

Я перевела взгляд в сторону. Сэр Уильям Гамильтон, британский посланник и супруг Эммы, стоял у мраморной колонны с бокалом шампанского в руке. Ему было далеко за шестьдесят, его фигура стала сухой, а лицо избороздили глубокие морщины, но он сохранял безупречную осанку аристократа.

Он смотрел, как его молодая жена целует адмирала на глазах у сотни гостей. И на его лице не было ни ярости, ни унижения, ни боли. Там блуждала легкая, почти отеческая, покровительственная улыбка.

Василий Петрович, проследив за моим взглядом, тихо хмыкнул мне на ухо: — Истинный философ. Английская невозмутимость, возведенная в абсолют. Пойдемте, душа моя, засвидетельствуем почтение хозяину этого удивительного дома.

Мы подошли к британскому послу. Заметив нас, сэр Уильям галантно поклонился, его глаза радостно блеснули.

— Граф Воронцов! Графиня Анна! Как я рад, что вы почтили нас своим присутствием в этот знаменательный вечер, — его голос звучал ровно и приветливо. — Что скажете о нашем герое? Неаполь может спать спокойно, пока адмирал Нельсон охраняет эти воды.

— Адмирал выглядит так, словно только что сошел со страниц античного эпоса, милорд, — тактично ответил Василий Петрович. — Как и ваша несравненная супруга.

Лорд Гамильтон повернул голову и долгим, задумчивым взглядом посмотрел на Эмму и Горацио, которые теперь о чем-то тихо переговаривались, совершенно забыв о гостях.

— Вы абсолютно правы, граф. Античный эпос, — сэр Уильям отпил шампанского. — Знаете, графиня Анна, многие в этом зале считают меня слепым глупцом или выжившим из ума стариком. Они шепчутся за нашими спинами. Но они ничего не понимают в искусстве.

Я вопросительно приподняла бровь, изо всех сил стараясь скрыть свое изумление. — В искусстве, милорд?

— Именно так, — лорд Гамильтон улыбнулся, и в его глазах мелькнула странная, пугающая мудрость человека, пресытившегося жизнью. — Посмотрите на них. Эмма — это живое воплощение Природы. Огонь, страсть, неукротимая стихия. А Нельсон... он подобен Везувию. В нем горит пламя, которое способно уничтожить флоты и сжечь его самого. Разве можно заковать Везувий в цепи этикета? Разве можно требовать от вулкана благопристойности?

Он вздохнул, глядя на свою жену не как на женщину, а как на самую ценную вазу в своей огромной антикварной коллекции.

— Я стар, графиня. Моя кровь остыла. Я могу дать Эмме титул, богатство, защиту и свое восхищение. Но дать ей ту бурю, в которой нуждается ее душа, может только он. И если для того, чтобы моя жена была счастлива, а лучший адмирал Британии имел стимул топить французские корабли, спасая нас всех, мне нужно сыграть роль complaisant husband... что ж, я сыграю ее с удовольствием. Это малая цена за то, чтобы каждый день видеть рядом с собой шедевр.

Я слушала его и чувствовала, как по спине пробегает легкий холодок. Мое сознание человека двадцать первого века категорически отказывалось принимать эту сюрреалистичную логику. В этом было что-то глубоко извращенное, гротескное, но в то же время — абсолютно, пугающе функциональное. Они создали свой собственный, закрытый мир на троих, где каждый получал то, что хотел, плюнув на мораль целой эпохи.

— Вы необычайно мудры, лорд Гамильтон, — только и смогла выдавить я, чувствуя, как Василий Петрович предостерегающе сжимает мои пальцы.

Позже, когда мы сидели в нашей карете, возвращаясь на виллу по темным, пахнущим морем улицам Неаполя, я долго молчала. Тишину нарушал лишь мерный цокот копыт по брусчатке.

— О чем ты думаешь, Анна? — спросил граф, привлекая меня к себе и укрывая мои плечи теплым пледом.

— О том, в каком безумном мире мы живем, Василий, — тихо ответила я, положив голову ему на грудь. — Там, во Франции, во имя высоких идеалов Разума и Добродетели людям рубят головы тысячами. А здесь, в Неаполе, во имя страсти и искусства ломают все человеческие законы, превращая брак в какой-то античный театр. И все это воспринимается как должное.

Василий Петрович усмехнулся в темноте, поглаживая мои волосы.

— Восемнадцатый век заканчивается, душа моя. Он умирает в конвульсиях. Старые правила больше не работают, а новые еще не написаны. Каждый выживает и ищет счастье так, как умеет. Гамильтоны нашли свой способ. Уродливый для толпы, но спасительный для них самих.

Я закрыла глаза, слушая мерный, спокойный стук сердца моего мужа. Он был прав. Мы все играли свои роли в этом театре абсурда. Эмма и Нельсон разыгрывали трагедию страсти. Лорд Гамильтон играл роль мудрого созерцателя. А мы... мы играли роль безмятежных русских дипломатов, скрывая в детской спальне величайшую тайну Европы.

И кто из нас был большим безумцем — это рассудит только история.