Глава 4: Финансист из обоза

В кабинете Василия Петровича пахло сургучом, дорогим табаком и пыльной бумагой. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь полуприкрытые жалюзи, выхватывали из полумрака массивный дубовый стол, заваленный гроссбухами, векселями и картами Европы.Было жарко.

За этим столом, скинув камзол и оставшись в одной белоснежной рубашке с расстегнутым воротом, сидел Жозеф.

Я остановилась на пороге, невольно любуясь этой картиной. Трудно было поверить, что этот сосредоточенный человек с гусиным пером в руке, чьи глаза сейчас лихорадочно бегали по колонкам цифр — тот самый суровый офицер Национальной гвардии Парижа, который когда-то прорубал нам путь сквозь обезумевшие толпы. Любовь к Анабель и обретенная свобода смягчили его, но не лишили внутренней стали. Просто теперь эта сталь нашла себе иное, куда более изощренное применение.

Услышав шорох моего платья, Жозеф поднял голову. На его пальцах чернели пятна чернил. — Мадам Анна! Проходите, прошу вас, — он поспешно поднялся, отодвигая тяжелое кресло. — Дядя задерживается в посольстве, но он просил меня согласовать с вами последние переводы.

Я подошла к столу, с интересом глядя на разложенные бумаги.

— Жозеф, вы работаете сутками. Анабель скоро начнет ревновать вас к этим бухгалтерским книгам.

Он тепло, искренне улыбнулся.

— Моя Анабель знает, ради чего я это делаю. В этом мире, мадам, титулы и звонкие имена не стоят ломаного гроша, если подкреплены лишь родословной. Французская революция блестяще это доказала. Короны падают, дворцы горят, а аристократы выстраиваются в очередь к гильотине. Единственное, что может защитить нашу семью и нашего... — это золото. Огромное, тихое, надежно спрятанное золото.

Он был абсолютно прав. И именно поэтому последние полгода мы занимались тем, что в моем двадцать первом веке назвали бы грандиозной инсайдерской торговлей.

Нашим главным капиталом были не сбережения Василия Петровича, а моя память. Мои обрывочные, школьные и университетские знания истории, которые я выуживала из глубин сознания по крупицам, теперь превращались в самую точную финансовую аналитику в Европе.

Мы садились втроем — я, граф и Жозеф — за этот самый стол по вечерам, плотно зашторив окна.

— Что будет с Италией, Анна? — спрашивал меня муж, разворачивая карту Апеннинского полуострова. — Сюда придут французы, — отвечала я, напрягая память. — Примерно через два-три года. Молодой генерал Бонапарт разобьет австрийцев на севере. Появятся новые, так называемые «сестринские республики». В Неаполе тоже вспыхнет восстание, король Фердинанд бежит на Сицилию под защитой англичан. Город будут грабить.

Услышав это впервые, Василий Петрович побледнел, а Жозеф задумчиво постучал пером по столу. Для них это был не параграф из учебника, а крушение их реальности. Но шок быстро сменился прагматичным, холодным расчетом.

Жозеф пододвинул ко мне гроссбух. — Взгляните, мадам Анна. Опираясь на ваши... предсказания, я начал действовать, — его голос звучал по-деловому сухо, но в глазах горел азарт. — Раз французские армии неизбежно вторгнутся в Италию, неаполитанская недвижимость и земли вскоре обесценятся. Я тайно продал через подставных лиц два наших доходных поместья в Кампании, пока цены на них на пике благополучия.

— И куда вы вложили деньги? — поинтересовалась я, пробегая глазами по стройным рядам цифр, которые Жозеф выводил каллиграфическим почерком.

— Разделил риски, как учил дядя, — Жозеф ткнул пером в верхнюю строчку. — Англия. Пока адмирал Нельсон контролирует море, Британская империя останется неприступной крепостью. Я вложил треть капитала в британские консоли — государственные облигации. Они дают стабильный процент, и их невозможно конфисковать якобинским декретом.

— А остальное?

— Швейцария, — он торжествующе улыбнулся. — Ваши слова о том, что швейцарские кантоны сохранят относительный нейтралитет, оказались бесценны. Я переправил значительную сумму золотом в банки Женевы. Это анонимные счета. Что бы ни случилось с нами здесь, если придется бежать, в горах нас будут ждать средства, достаточные для безбедной жизни целого поколения.

Я смотрела на этого молодого человека с чувством глубокого восхищения. Мои смутные воспоминания о битвах и договорах он превращал в непробиваемый щит для нашей семьи. Я знала, что французские бумажные деньги — ассигнаты — стремительно превращаются в мусор из-за гиперинфляции. Жозеф, услышав это, виртуозно сыграл на разнице курсов, скупая за бесценок твердую валюту у бегущих эмигрантов.

— Вы гений, Жозеф, — искренне сказала я. — Настоящий финансовый гений. Вы могли бы стать министром финансов при любом дворе.

Лицо бывшего гвардейца помрачнело. Он аккуратно закрыл гроссбух и сдвинул его на край стола. — Упаси бог от дворов, мадам. Я видел, как легко толпа свергает своих кумиров. Моя единственная политика — это вы. Вы, дядя, Анабель и мальчик. Больше меня ничего не интересует.

Он встал, подошел к небольшому глобусу в углу кабинета и медленно крутанул его рукой. Океаны и континенты слились в пестрое пятно.

— Знаете, что самое сложное в этой работе, Анна? — он впервые назвал меня просто по имени, без титула. В интимной полутьме кабинета это прозвучало естественно и очень по-родственному. — Самое сложное — это хранить тайну. Я хожу по неаполитанским улицам, смотрю на этих напыщенных маркизов, на беспечных лаццарони, на купцов в порту... Я смотрю на них и знаю, что через несколько лет их мир рухнет. Их дома будут разграблены, их деньги превратятся в пыль, а кто-то из них ляжет в братские могилы. А я молчу. Я скупаю их долги, продаю им то, что скоро потеряет цену, и молчу. Иногда я чувствую себя стервятником.

В его голосе звучала неподдельная горечь. Человек чести, бывший офицер парижской гвардии, вынужденный действовать как ушлый ростовщик ради высшей цели.

Я подошла к нему и положила руку на его широкое плечо. Ткань рубашки была теплой. — Жозеф, послушайте меня. В этом нет вашей вины, — я говорила тихо, но твердо, заставляя его посмотреть мне в глаза. — История — это безжалостный зверь. Вы не можете остановить лавину, которая уже сорвалась с горы. Если вы выйдете на площадь и начнете кричать о будущем, вас просто сожгут как сумасшедшего или бросят в Кастель-дель-Ово как французского шпиона.

Я глубоко вздохнула, чувствуя тяжесть своего собственного бремени.

— Знание будущего — это проклятие. И вы сейчас несете его вместе со мной. Мы не стервятники, Жозеф. Мы строители. Вы строите ковчег для нашей семьи. И когда хлынет потоп, этот ковчег спасет не только нас. Он спасет Анабель. Он спасет Шарля, в котором течет кровь французских королей. Если ради этого нужно опустошить кошельки пары неаполитанских аристократов, которые всё равно проиграют свои состояния в карты или отдадут французам... пусть будет так. Вы — наш защитник. Только теперь ваше оружие — не сабля, а вексель.

Жозеф долго смотрел на меня. В его темных глазах боролись остатки офицерского романтизма и суровая необходимость эпохи. Наконец, он медленно кивнул, накрыв мою ладонь своей тяжелой, теплой рукой.

— Вы правы, Анна. Как всегда, правы. Если ковчег нужно строить из золота, я достану для него всё золото Европы.

В этот момент в коридоре послышались тяжелые, усталые шаги, и дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Василий Петрович. Мундир на нем был расстегнут, а седые волосы слегка растрепались.

— Я помешал финансовому совету? — граф устало улыбнулся, проходя к своему креслу. — Жозеф, скажи мне, что мы невероятно богаты. Мне срочно нужны хорошие новости, потому что политические вести отвратительны.

— Мы богаты и наши средства в безопасности, дядя, — отрапортовал Жозеф, мгновенно принимая собранный вид. — Британские банки подтвердили получение наших переводов. Что случилось в Палаццо Реале?

Василий Петрович опустился в кресло, снял парик и провел рукой по своим коротко остриженным волосам. — В Париже пал Робеспьер. Термидорианский переворот. Якобинцы отправляют друг друга на гильотину.

Я вздрогнула. Тысяча семьсот девяносто четвертый год. Июль. Термидор. Маховик террора сожрал своих создателей.

— Это же хорошо? — осторожно спросил Жозеф. — Кровавая баня закончилась?

— Это значит, что Республика больше не занята внутренними чистками, мой мальчик, — мрачно ответил Василий Петрович, глядя на карту Европы. — Теперь их армии, голодные, злые и жаждущие побед, хлынут за пределы Франции с удвоенной силой. Мария Каролина в панике. Она требует мобилизации. Война приближается к нашим порогам, Анна.

Граф посмотрел на меня, и в его взгляде читался немой вопрос. Насколько быстро она придет?

Я посмотрела на карту, на север Италии, где в исторических хрониках уже собиралась армия молодого корсиканца. — У нас еще есть немного времени, Василий, — тихо сказала я. — Но Жозефу нужно ускорить переводы в Швейцарию. Гроза уже на горизонте.