Глава29 : Неаполитанский зной и соленое счастье

Лето тысяча семьсот девяносто седьмого года спустился на Кампанию густым, плавящим зноем. Тирренское море превратилось в теплое парное молоко цвета пронзительной бирюзы, а стрекот цикад в раскаленном воздухе стоял такой, что порой закладывало уши.

Политика, кардинал Руффо, Бонапарт и британские эскадры — всё это словно расплавилось под безжалостным южным солнцем, отступив куда-то далеко за горизонт. Наша маленькая, странная, но невероятно дружная семья наслаждалась своим собственным, отвоеванным у истории раем.

Мы нашли уединенную, скрытую скалами бухту неподалеку от нашей виллы. Архип с раннего утра устанавливал там широкий парусиновый тент, расставлял складные кресла и привозил корзины с ледяным лимонадом и фруктами.

Вода кипела от смеха и брызг.

Я, отбросив все мыслимые и немыслимые правила приличия восемнадцатого века, плескалась в море вместе с остальными. На мне была лишь тонкая льняная сорочка, которая в воде становилась совершенно невесомой. Рядом со мной, звонко хохоча и поднимая тучи соленых брызг, дурачились Бьянка и Анабель. Итальянская баронесса и возлюбленная Жозефа, словно две сестры, устроили настоящую водную баталию, пытаясь потопить друг друга.

А чуть поодаль, бесстрашно ныряя за гладкими белыми камушками, плавал Шарль. Наследник французского престола, чья кожа теперь покрылась ровным золотистым загаром, визжал от восторга, когда очередная теплая волна накрывала его с головой. От бледного, запуганного узника Тюильри не осталось и следа. Он был просто счастливым мальчишкой, у которого было море, солнце и люди, которые его обожали.

Я перевела дух, откинула назад мокрые, потяжелевшие волосы и посмотрела на берег.

Там, в спасительной тени парусинового тента, сидел Василий Петрович. Он был одет по-летнему легко: в просторную белоснежную рубашку с расстегнутым воротом и светлые бриджи, но даже в этом неформальном виде сохранял свою неизменную, врожденную стать. Граф не читал газет и не писал депеш. Он просто сидел, опершись подбородком на сложенные на набалдашнике трости руки, и смотрел на нас.

Его взгляд был прикован ко мне, но в уголках его глаз, в складке упрямых губ я уловила странную, затаенную тень.

Вода внезапно показалась мне слишком шумной. Я решительно развернулась и побрела к берегу, оставляя Бьянку и Анабель на растерзание морским волнам.

Я вышла из воды. Тонкий, насквозь промокший лен сорочки мгновенно облепил мое тело, превратившись во вторую кожу. Ткань стала абсолютно прозрачной, не скрывая ни изгибов бедер, ни тяжело вздымающейся от дыхания груди, сквозь которую дерзко проступали потемневшие соски. Восемнадцатый век упал бы в обморок от такого бесстыдства, но здесь, на нашем частном пляже, перед глазами моего собственного мужа, мне было абсолютно плевать на этикет.

С меня ручьями стекала вода, оставляя темные следы на раскаленном белом песке. Я подошла к тенту и, не заботясь о манерах, грациозно опустилась прямо на горячий песок у ног графа, обхватив руками свои колени.

Василий Петрович не отвел взгляда. В его серых глазах вспыхнул темный, обжигающий огонь желания, который я так хорошо знала и который неизменно заставлял мое сердце биться чаще.

Но та самая тень, которую я заметила из воды, никуда не исчезла.

Я положила подбородок ему на колено и, глядя снизу вверх в его умные, бесконечно родные глаза, негромко произнесла:

— Дорогой, ты печален сегодня.

Мой голос потонул в шуме прибоя и далеком визге Шарля, но граф услышал.

Он медленно убрал руки с трости. Его большая, теплая ладонь опустилась на мое плечо, скользнула по мокрой, прилипшей к ключице ткани сорочки, а затем его сухие, чуть шершавые пальцы бережно и нежно коснулись моей мокрой щеки, убирая за ухо соленую прядь волос.

Он гладил мою скулу, вглядываясь в мои глаза так, словно хотел впечатать этот момент в свою память навечно.

— Ты не знаешь, как я невероятно счастлив с тобой, — произнес он. Его глубокий, бархатистый голос слегка дрогнул.

— Тогда откуда эта грусть в твоих глазах? — я повернулась, прижимаясь губами к его теплой ладони. Соленая вода смешалась с терпким запахом его кожи.

Василий Петрович тяжело вздохнул и перевел взгляд на сверкающее море, на резвящихся женщин и ныряющего мальчика.

— Оттого, Аннушка, что я слишком долго прожил на этом свете, — тихо ответил старый дипломат, и его пальцы снова заскользили по моей щеке, спускаясь к обнаженной шее. — Я смотрю на тебя... такую красивую, такую живую, такую немыслимо бесстыдную и прекрасную. Смотрю на этого спасенного мальчика. Смотрю на наш маленький, идеальный мир. И моя печаль... это печаль скупца, Анна.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалась вся бездонная глубина его любви и его тревоги.

— Я до дрожи боюсь потерять всё это, — признался граф, склоняясь ко мне. — Я счастлив так, как никогда не смел даже мечтать в своей холодной, государственной жизни. Но я слышу, как тикают часы. Я знаю, что там, за Альпами, уже пишутся новые, кровавые законы для всей Европы. И я грущу лишь потому, что не могу остановить время прямо сейчас. Не могу приказать этому солнцу никогда не садиться, а этой войне — никогда не приходить на наш порог.

Я приподнялась с песка, потянулась к нему и накрыла его губы долгим, соленым от морской воды поцелуем.

— Не думай о часах, Василий Петрович, — прошептала я ему прямо в губы, чувствуя, как его сильные руки ложатся мне на талию, притягивая ближе, несмотря на мою мокрую одежду. — Бонапарт далеко, а я — здесь. У нас есть это море, это солнце и сегодняшний день. И никто не посмеет у нас его отнять.

Граф Воронцов закрыл глаза, судорожно выдохнул и зарылся лицом в мои влажные волосы. И в этот момент, под палящим неаполитанским солнцем, под шум волн и детского смеха, я поняла, что эта хрупкая, мимолетная секунда абсолютного покоя стоила всех пережитых нами революций и побегов.